— Мы берем кредит, а платить будешь ты! — объявила Тамара Васильевна, победоносно оглядывая маленькую кухню и с глухим стуком опуская кружку с недопитым чаем на липкую клеенку.
— В смысле? — Надежда замерла с полотенцем в руках, не успев дотереть фарфоровую тарелку. Капли мутной воды сорвались на застиранный фартук. — Кто это решил?
— Мы решили, Надя. Семья, — веско вставил с табуретки у подоконника Денис, младший брат ее мужа, нагло жуя бутерброд с докторской колбасой. — Чего ты глазами хлопаешь, будто с луны свалилась? Ситуация патовая, действовать надо быстро. Иначе машина уйдет в чужие руки, а мне по работе колеса позарез нужны. Я в доставку нормальную устраиваюсь, там оклады совсем другие, не копейки эти жалкие.
— Денисонька дело говорит, — закивала Тамара Васильевна, расправляя широкие складки цветастого платья. Ее тяжелое лицо с резкими морщинами у губ приняло то привычное выражение непоколебимой правоты, от которого у Нади всегда неприятно холодело под ложечкой. — Ты, Наденька, баба не глупая, хоть и тихая. Посчитать сама можешь. У Дениса кредитная история, прямо скажем, подпорчена той дурацкой историей с микрозаймом, на него банк и полтинника не выделит. Мы с отцом — пенсионеры, с нас взять нечего, копейки одни начисляют. Артем… ну Артемка наш на заводе только полгода на новой сетке, у него справка еще кривая, не дадут нужную сумму под человеческий процент. А у тебя, милая, стаж в поликлинике — двенадцать лет без единого увольнения, зарплата белая, бюджетница, участковый педиатр с безупречной репутацией. Тебе одобрение прилетит за пять минут. Миллион двести на пять лет.
— Миллион двести? — у Нади перехватило дыхание, в горле встал колючий ком. Она перевела взгляд на мужа.
Артем сидел рядом с матерью, опустив плечи и уставившись в свою тарелку с остывающими макаронами. Он старательно разламывал вилкой котлету на крошечные волокна, упорно избегая смотреть Надежде в глаза.
— Артем, — тихо позвала она. — Ты молчишь? Ты тоже так считаешь?
Муж дернул кадыком, кашлянул в кулак и, не поднимая головы, выдавил хриплым, вялым голосом:
— Ну а что, Надюш… Мама правильно объясняет, мы же не чужие люди друг другу. Денис без колес не встанет на ноги. Будет машина — начнет сам зарабатывать, перекроет платежи со временем. Это же старт для него. Родной брат все-таки, не с улицы парень.
— Со временем? — Надя медленно положила мокрое полотенце на край раковины. Ноги вдруг стали ватными, но внутри, под слоем многолетней усталости и покорности, шевельнулась злая, обжигающая волна. — То есть, оформляю кредит на себя я. Вы покупаете Денису подержанную иномарку, а плачу каждый месяц тридцать с лишним тысяч рублей тоже я? Вы забыли, что моя ставка с дежурствами — сорок пять? Мы на что жить будем? А зубы мои, на которые я два года откладывала, наступая себе на горло? А крыша на даче у моих родителей, которая течет каждую весну?
— Опять ты про своих родителей заладила! — поморщилась свекровь, нетерпеливо махнув пухлой ладонью с золотыми перстнями. — Что у вас за манера вечно одеяло на себя тянуть? Крыша твоя подождет, полиэтиленом закроют, не графья, не растают от трех капель. И зубы твои не выпадут за пару лет, в конце концов, не артистка, на сцене улыбкой не сверкать. А у парня судьба решается! Молодой парень, двадцать четыре года, ему самоутверждаться надо, семью заводить. Кто на него без машины посмотрит? Ты о брате мужа подумать должна. В нормальных семьях держатся вместе, плечом к плечу, а ты сидишь и каждую копейку пересчитываешь, как ростовщица какая-то. Тьфу, слушать стыдно.
— Да и вообще, Надь, — фыркнул Денис, вытирая жирные пальцы прямо о джинсы, — ты ж сама говорила, что тебе дежурства ночные предлагают в стационаре. Вот и возьмешь пару лишних смен в неделю. Тебе все равно делать по ночам нечего, детей у вас с Темой пока нет, дома только пыль собираешь. Посидишь в отделении, книжки почитаешь, делов-то. А мне реальный шанс подняться дашь. Я потом, может, спасибо скажу.
Надя смотрела на этих троих людей и внезапно почувствовала, как комната вокруг нее сжалась. Ей показалось, что она попала в дурной сон. Десять лет она прожила с Артемом в этой двушке, доставшейся ему еще от покойной бабушки. Десять лет она мыла, скоблила, готовила кастрюли супов, штопала его носки, терпела бесконечные визиты свекрови, которая проверяла пальцем пыль на шкафах и со вздохом замечала, что «у хорошей хозяйки шторы висят ровнее». Все эти годы Надя работала участковым педиатром на двух участках, месила грязь сапогами по весенним дворам, поднималась пешком на девятые этажи к температурящим детям, когда ломались лифты, возвращалась домой с гудящими ногами и садилась писать бесконечные карточки и отчеты.
Артем работал на заводе мастером смены. Получал средне, звезд с неба не хватал, но Наде всегда казалось, что он — надежный. Тихий, непьющий, домашний. Да, немного бесхребетный перед матерью, но ведь мать есть мать, ее уважать надо… Так она оправдывала его слабость годами. Когда Денис проиграл первую крупную сумму на ставках, они с Артемом отдали свои сбережения, отложенные на отпуск на море. Когда Денис разбил чужой мотоцикл, Надя взяла подработку в частной клинике по субботам, чтобы закрыть долг перед владельцем. И вот теперь — апофеоз. «Мы берем кредит, а платить будешь ты».
— Нет, — тихо и раздельно произнесла Надя.
На кухне повисла звенящая, вязкая тишина. Даже старый холодильник на секунду замолчал, перестав урчать компрессором.
— Что ты сказала? — прищурилась Тамара Васильевна, ее маленькие поросячьи глазки гневно сузились.
— Я сказала: нет. Никаких кредитов я брать не буду. Ни на миллион, ни на рубль. Ни Денису на машину, ни кому бы то ни было еще.
— Надя, ты с ума сошла? — Артем наконец поднял лицо, и в его глазах читался не стыд, а искреннее, неподдельное раздражение. Ему было неудобно перед матерью, что его жена смеет перечить. — Прекрати устраивать цирк при людях. Завтра утром подаешь онлайн-заявку через зарплатное приложение, мы уже все прикинули. Послезавтра деньги упадут на карту, снимем наличку и поедем с Денисом в автосалон забирать «Фокус». Мы уже залог оставили, между прочим! Десять тысяч моих отдали, чтобы бронь не слетела!
— Ты отдал залог? — Надя посмотрела на мужа долгим, ледяным взглядом. — Из тех денег, что мы отложили за коммуналку за два месяца?
— Ну перехватим потом где-нибудь, господи! — взорвался Артем, грохнув ладонью по столу. Ложки в стакане жалобно звякнули. — Ты можешь хоть раз не нудеть? Вечно ты всё портишь! Тебя просят по-человечески, как члена семьи! Что ты из себя мученицу корчишь? Я зарабатываю, ты зарабатываешь, сожмемся немного, пояса затянем на пару лет, никто с голоду не помрет! Денис — мой брат, кровь моя! Я его бросить должен из-за твоих капризов?
— Пояса затянем? — горько усмехнулась Надя. — Артем, ты свои джинсы покупал три года назад, а я зимние сапоги уже второй раз в мастерскую ношу, чтобы подошву на клею держали! Куда нам еще затягивать? На шею петлю накинуть? Если Денису нужна машина, пусть идет работать грузчиком, курьером, на стройку, копит на первый взнос и берет на себя то, что может потянуть!
— Ах ты гадина какая, а! — взвизгнула Тамара Васильевна, поднимаясь со стула. Ее грузное тело нависло над столом, лицо побагровело от прилившего гнева. — Вот она, волчья натура пришлая! Десять лет тебя в этой квартире пригревали, прописали, пылинки сдували, слова дурного не сказали, а ты вот как за добро платишь? Куском хлеба попрекаешь кровиночку мою? Да Дениска с семи лет без отца рос, недополучил материнской ласки, ему судьбу строить надо, а ты, сытая докторша, копейки пожалела? Да грош цена твоей клятве Гиппократа, если ты дома у себя родню живьем закапываешь!
— Тамара Васильевна, замолчите, — очень спокойно, почти шепотом оборвала ее Надя. Спокойствие это было страшным, оно родилось из полной, окончательной пустоты, которая внезапно образовалась внутри. — Ни слова больше. Покиньте мою кухню.
— Твою кухню?! — задохнулась свекровь, хватаясь за сердце театральным жестом. — Тема! Ты слышишь, что эта неблагодарная тварь говорит матери твоей? Она меня из квартиры выгоняет! Из квартиры моей свекрови, где каждый гвоздь руками моих предков вбит! Артем, если ты сейчас эту дрянь на место не поставишь, ты мне больше не сын!
Артем вскочил, опрокинув табуретку. Его лицо перекосилось от бессильной ярости. Он подошел к Наде вплотную, тяжело дыша ей в лицо запахом дешевого табака и лука:
— Ты сейчас извинишься перед мамой. Поняла меня? Упадешь на колени и извинишься. А потом возьмешь этот чертов кредит, и мы закроем этот разговор раз и навсегда. Иначе соберешь свои манатки и вылетишь отсюда в свою глухомань к родителям. Ты здесь никто, понятно тебе? Приживалка без кола и двора! Квартира моя!
Надя посмотрела в глаза человека, с которым делила постель, болезни, радости и горести целое десятилетие. Она искала в них хоть каплю того парня, который когда-то встречал ее с ночных дежурств с термосом горячего чая и ромашками, сорванными на газоне. Но там не было ничего, кроме трусости, слабости и рабской зависимости от властной, эгоистичной матери. Надя вдруг почувствовала невероятную, опьяняющую легкость. Словно тяжелая чугунная плита, которую она волокла на спине десять лет, с грохотом рухнула на пол.
— Хорошо, — сказала она.
— Что хорошо? — не понял Артем, опешив от ее спокойствия.
— Я собираю манатки.
Она повернулась спиной к онемевшей троице, вышла из душной кухни в коридор и толкнула дверь спальни. Руки не дрожали. В голове была абсолютная, хрустальная ясность, какая бывает у врачей в реанимации, когда паника отключается, уступая место чистой механике действий.
Из-под кровати Надя вытащила старый вместительный чемодан на колесиках. Открыла шкаф. Ее вещей было немного: пара брюк, рабочие медицинские костюмы темно-синего и мятного цвета, свитер, две юбки, скромное демисезонное пальто. Она методично, аккуратно складывала одежду стопками, стараясь не помять.
В спальню вихрем влетела свекровь, за ней маячил Денис с наглой ухмылкой, а в дверном проеме топтался растерянный Артем.
— На понт берешь? — язвительно прошипела Тамара Васильевна, сложив руки на пышной груди. — Думаешь, побежим за тобой, в ноги кланяться станем? Да скатертью дорожка! Кому ты нужна под сорок лет, тощая, замороченная со своими сопливыми чужими детьми! Артемка себе молодую найдет, нормальную, домовитую, которая рожать будет, а не карьеру копеечную строить!
— Мама, перестань, — неуверенно буркнул Артем, но Надежду останавливать не стал. — Надь, ну хорош дурить. Сядь, успокойся, чай попей. Зачем до крайности доводить? Сама виновата, довела мать до гипертонического криза, теперь еще и цирк с чемоданом устраиваешь.
Надежда молчала. Она достала из верхнего ящика комода свои документы: паспорт, диплом, трудовую книжку, сертификаты о повышении квалификации. Туда же отправилась шкатулка с золотыми сережками — подарком покойной бабушки. Ничего из того, что покупалось в этот дом совместно, она не тронула. Даже телевизор, купленный на ее премию за победу в городском конкурсе врачей, остался стоять на тумбе.
Она застегнула молнию чемодана, накинула куртку, намотала на шею шерстяной шарф и обула свои потрепанные ботинки.
— Ты куда на ночь глядя? — Артем перегородил ей дорогу в прихожей. В его голосе наконец-то прорезался настоящий страх. Он привык, что после ссор Надя плачет в ванной, потом варит ему успокаивающий сбор, просит прощения за резкость и идет убирать квартиру. Такого ее взгляда он никогда не видел — в нем не было ни обиды, ни боли, только глухое, бесповоротное равнодушие.
— С дороги, Артем, — негромко произнесла она.
— Надь, ну перестань… Мы же семья. Ну погорячились, с кем не бывает. Машина Денису правда нужна, но если ты так против… ну давай полмиллиона возьмем, а остальное он сам как-то найдет…
— Пусть катится! — рявкнула из коридора Тамара Васильевна. — Не унижайся перед ней, Артем! Через два часа под дверью сидеть будет, прощения молить, на улице дождь хлещет! Куда она пойдет? К нищим родителям в поселок за сорок километров? Автобусы уже не ходят!
Надя обошла мужа, словно пустое место, взялась за ручку чемодана, открыла входную дверь и шагнула на лестничную площадку.
— Ключи на комоде, — бросила она через плечо. — На развод подам сама в понедельник.
Дверь захлопнулась с тяжелым щелчком замка.
На улице действительно шумел холодный октябрьский ливень. Ветер срывал последние желтые листья с кленов и швырял их под колеса редких машин. Надя стояла под козырьком подъезда, вдыхая сырой, пахнущий прелой травой и мокрым асфальтом воздух. Ее слегка знобило, но в груди впервые за долгие годы было свободно. Сердце билось ровно, без панических перебоев.
Она достала телефон и набрала номер:
— Алло, Верочка? Привет, прости, что поздно. Твое предложение насчет служебной комнаты при стационаре еще в силе? Да, ушла. Насовсем. Можно я сегодня переночую в ординаторской на диване? Спасибо тебе, родная. Беру такси.
Вера Павловна, старшая медсестра и давняя Надина подруга, встретила ее на крыльце детской больницы с шерстяным пледом и горячим кофе в бумажном стаканчике. Они просидели полночи в маленькой ординаторской, под мерное тиканье настенных часов и редкий плач маленьких пациентов из палат грудничкового отделения. Надя не плакала. Она просто рассказывала — ровно, сухими фактами, словно зачитывала историю болезни безнадежного пациента, которому уже ничем нельзя помочь, кроме констатации смерти.
— Дура ты была, Надька, святая дура, — покачала головой Вера, наливая вторую порцию травяного чая. — Десять лет на эту семейку вампиров положила. Себя забыла, выглядеть перестала, в застиранных кофтах ходишь, а они с тебя шкуру живьем содрать готовы были. Ну ничего. Больница тебе выделит служебное жилье, сейчас же программа поддержки земских и участковых врачей работает. В новом корпусе как раз две однушки освободились для дежурантов. Чистенькие, с ремонтом. Зарплату тебе поднимем — переходи на полторы ставки официально, я с главврачом договорюсь, он за тебя горой встанет, ты же лучший диагност в районе.
Первые недели были тяжелыми физически. Надя переехала в крошечную, но светлую и теплую служебную однокомнатную квартиру на пятом этаже нового медицинского корпуса. Окна выходили на тихий сквер с березами. Она купила себе новую сковородку, красивую кружку с нарисованным рыжим котом и постельное белье лавандового цвета — то, о котором давно мечтала, но Тамара Васильевна всегда говорила, что «цветное белье — блажь и деньги на ветер, надо брать серую бязь».
Артем звонил каждый день. Сначала он сыпал угрозами: обещал оставить ее без копейки, грозился прийти к главврачу и устроить скандал, кричал, что она разрушила семью из-за пустяка. Надя методично отправляла его номера в черный список. Тогда пошли звонки от свекрови с незнакомых телефонов:
— Ведьма! Тьфу на тебя! Артемка с лица спал, похудел, рубашки ему погладить некому! Из-за тебя Денисонька в долги влез, у каких-то бандитов под расписку взял, теперь проценты капают! Ты виновата, слышишь? Если с моим мальчиком что-то случится, я тебя прокляну до седьмого колена!
Надя молча блокировала каждый новый номер.
Через два месяца состоялся развод. Артем пришел в суд помятый, в грязной куртке с оторванной пуговицей. Он выглядел постаревшим и озлобленным. Когда судья зачитала решение, он догнал Надю в коридоре суда, схватил за рукав пальто:
— Надь, ну давай вернемся, а? Ну хватит. Мама больше лезть не будет, я ей запретил! Дома жрать нечего, пыль везде, я устал как собака на двух работах вкалывать… Денис, скотина, машину эту разбил через две недели после покупки, в столб въехал, теперь ни тачки, ни денег, а долги на мне повисли, я же поручителем пошел! Помоги, Надь… Мы же родные люди…
Надя мягко, но уверенно высвободила руку из его пальцев.
— Нет, Артем. Мы чужие люди. И всегда ими были, просто я слишком долго отказывалась это замечать. Разбирайся со своей семьей сам. Ты взрослый мужчина.
Она развернулась и пошла к выходу по длинному гулкому коридору суда. За окнами сияло холодное, но уже по-весеннему яркое февральское солнце.
Прошло два года.
Надежда Сергеевна сидела в просторном кабинете детского консультативно-диагностического центра. За эти два года ее жизнь переменилась до неузнаваемости. Она защитила кандидатскую категорию, о которой мечтала еще в ординатуре, прошла сертификацию по детской гастроэнтерологии и теперь заведовала педиатрическим отделением. Она наконец-то сделала зубы — в зеркале ей улыбалась красивая, ухоженная женщина тридцати семи лет с мягкими каштановыми локонами, в стильном темно-бордовом медицинском костюме, подчеркивающем стройную фигуру.
Служебную квартиру она со временем оформила в льготную ипотеку по государственной программе для медицинских работников — ставка была крошечной, платеж составлял всего двенадцать тысяч в месяц, и она выплачивала его играючи, не замечая бремени. Летом она впервые за десять лет свозила родителей на море в санаторий, починила им злополучную крышу на даче и поставила новенький забор из профнастила.
В дверь кабинета постучали.
— Надежда Сергеевна, можно? — заглянула медсестра Анечка. — Там по живой очереди мужчина с ребенком, мальчик лет пяти, сильный кашель, в легких хрипы. Участковый педиатр их к вам направил на консультацию, подозрение на бронхит. Примете?
— Конечно, Аня, приглашай, — ответила Надя, пододвигая к себе чистый бланк осмотра.
Дверь распахнулась, и в кабинет вошел плотный, сутулый мужчина в засаленной синей куртке автомеханика. За руку он вел бледного, сопливого мальчишку в грязных трикотажных штанишках.
Мужчина поднял глаза, и Надя замерла на долю секунды.
Перед ней стоял Денис.
Он изменился почти до неузнаваемости: под глазами залегли темные мешки, щеки заросли редкой неопрятной щетиной, передний зуб был выбит, а от всей его фигуры веяло тяжелым запахом машинного масла, дешевого табака и глубокой человеческой неустроенности.
— Здрасьте… — пробормотал Денис, шаркая стоптанными ботинками по чистому линолеуму. Вдруг его взгляд сфокусировался на ее лице, глаза расширились, а челюсть буквально отвисла: — Надька?.. Надежда?!
Мальчик тихо закашлялся сухим, надсадным лающим кашлем, прижимаясь к отцу.
Надя мгновенно взяла себя в руки. Личное исчезло, остался только профессиональный врач.
— Проходите. Сажайте ребенка на кушетку, снимайте куртку. Как зовут мальчика?
— Вовка… — ошарашенно пробормотал Денис, машинально стягивая с сына старенькую курточку из искусственного меха. Он не отрывал взгляда от Надежды, оглядывая ее идеальную прическу, дорогие сережки в ушах, новенький фонендоскоп с золотистой мембраной, современный кабинет с цветными жалюзи и живыми орхидеями на подоконнике. — Ты… ты тут начальница, что ли?
— Я заведующая отделением, — ровным, спокойным тоном ответила Надя, подходя к ребенку и согревая мембрану стетоскопа в ладони. — Вовочка, привет. Меня зовут Надежда Сергеевна. Давай я послушаю, как твои легкие дышат. Не бойся, трубочка теплая, как кошачья лапка.
Мальчик испуганно посмотрел на нее большими синими глазами, но доверчиво выдохнул, подставляя худую спинку. Надя внимательно слушала дыхание ребенка, отмечая сухие свистящие хрипы справа.
— Сын твой? — спросила она, делая пометки в карте.
— Мой, — глухо отозвался Денис, переминаясь с ноги на ногу у стены и не зная, куда деть свои грязные руки. — Женился я тогда… Ну, почти сразу, как ты ушла. Только разбежались уже полгода как. Сбежала она, бросила малого на меня и мать. Гулящая оказалась. Вот… теперь кручусь один. На автомойке работаю, тачки драю, по ночам на шиномонтажке подрабатываю. Мать совсем сдала, ноги отнялись почти, из дома не выходит, только орет с утра до ночи.
— А Артем? — механически спросила Надя, выписывая рецепт на ингаляции и антибиотики.
Денис скривился, в его голосе проскользнула привычная семейная злость, смешанная с завистью:
— А что Тема? Пьет он. На заводе сократили в прошлом году, по пьянке станок запорол. Перебивается халтурами, то сторожем, то грузчиком на складах. Живем втроем в бабушкиной двушке: мать на диване стонет, Тема на кухне с мужиками квасит, а мы с Вовкой в маленькой комнате ютимся. Те долги мои старые… мы их до сих пор выплачиваем, между прочим. Квартиру чуть коллекторы не отобрали, пришлось вторую долю в ломбард закладывать под проценты дикие…
Он замолчал, глядя на Надежду с затаенной, липкой надеждой:
— Надь… Слушай… А ты одна живешь? Мы слышали, замуж ты так и не вышла. Может, это… Теме позвонишь? Он ведь до сих пор тебя вспоминает, говорит, дурак был, мать послушал. Ты бы пришла, поговорила с ним. Ты вон какая стала — барыня прямо, при должности, деньжищи, небось, лопатой гребешь. Помогла бы родне-то по старой памяти… Нам бы хоть коммуналку закрыть, а то свет грозятся отрезать на следующей неделе… Да и Вовке вон куртка мала, ботинки протекают…
Надя медленно положила ручку на стол. Посмотрела прямо в глаза Денису.
В этих глазах не было ни капли раскаяния за то, что они пытались сломать ей жизнь два года назад. Там была все та же наглая, паразитическая уверенность, что кто-то сильный, умный и трудолюбивый обязательно должен прийти и решить их проблемы. Оплатить их глупость. Покрыть их лень. Накормить, обогреть и вытащить из ямы, которую они усердно рыли собственными руками.
— Вот рецепт, — произнесла Надя, протягивая ему листок с четким врачебным почерком. — Три дня ингаляции с беродуалом, потом лазолван. Антибиотик строго по часам, пять дней, дозировку я расписала по весу ребенка. Обильное теплое питье. Во вторник придешь на повторный прием к участковому педиатру в шестой кабинет.
Денис взял бумажку, растерянно посмотрел на нее:
— А насчет Темы? Насчет помощи?
— Денис, — негромко, но с такой ледяной твердостью сказала Надя, что он невольно отступил на полшага назад. — Я врач. Моя работа — лечить больных детей. Вову я осмотрела и назначила грамотную терапию. Как пациент он получит здесь всю необходимую помощь бесплатно, по полису обязательного медицинского страхования. А ты, твой брат и твоя мать для меня — чужие люди из глубокого прошлого. Ни копейки, ни минуты своего времени, ни одной мысли я на вас больше не потрачу. И если ты еще раз посмеешь заговорить со мной о деньгах или о возвращении к Артему, я вызову охрану и запрещу тебе переступать порог этого учреждения. Занимайся ребенком. Он ни в чем не виноват. Одевай его и выходи.
Денис побледнел, желваки на его небритых скулах заходили ходуном. Он хотел что-то огрызнуться, открыть рот для привычного хамства, но наткнулся на спокойный, уверенный взгляд хозяйки этого кабинета, человека с железным внутренним стержнем, которого больше невозможно было сломать или прогнуть. Он молча схватил мальчика за руку, натянул на него куртку и поспешно выскочил за дверь, даже не попрощавшись.
Надя подошла к окну.
Внизу по больничной аллее, усыпанной тающим снегом, шел Денис, волоча за собой упирающегося, кашляющего малыша. Он нервно дергал ребенка за рукав, ругался на ходу и даже не догадался застегнуть на сыне воротник от промозглого ветра.
Надя прислонилась лбом к прохладному стеклу. Ей не было жаль ни Дениса, ни Артема, ни Тамару Васильевну. Ей было бесконечно жаль только того маленького мальчика, которому не повезло родиться в этой семье вечных потребителей, и ту наивную молодую Надю, которая когда-то потратила десять драгоценных лет своей жизни на попытку согреть тех, кто способен только выжигать все вокруг себя.
В дверь снова тихо постучали.
— Надежда Сергеевна, — на пороге стоял Андрей Николаевич, ведущий детский хирург центра, высокий, широкоплечий мужчина с добрыми смеющимися глазами и легкой проседью на висках. — Вы закончили прием? У нас пятиминутка через десять минут, а потом… вы помните, что обещали сегодня сходить со мной на ту выставку акварели в художественном музее? Я билеты купил.
Надежда улыбнулась. Теплой, искренней, счастливой улыбкой, от которой на щеках появились очаровательные ямочки.
— Помню, Андрей Николаевич. Обязательно пойдем. Сейчас только халат сниму.
Она сняла белый накрахмаленный халат, аккуратно повесила его на плечики в шкаф, взяла сумочку и пошла навстречу своему вечеру — теплому, уютному и принадлежащему только ей. За ее спиной осталась чужая грязь, чужие долги и чужая злоба, до которых ей больше никогда не было дела.
