— На, ешь, — он стянул перчатки и сунул их в карман. — Мать варила с утра. Еле допёр по гололёду.
— Спасибо, — я попыталась поправить подушку под лопатками, но спица в бедре отозвалась тупым толчком. — Врач заходил утром?
— Заходил твой врач, — Игорь оглядел обшарпанные стены палаты и поморщился. — Сказал, лежать тебе тут ещё месяц минимум. А потом полгода на костылях учиться наступать. Если вообще нормально срастётся.
— Он сказал — три недели на вытяжении, если смещения нет.
— Какая разница, три или пять? — муж усмехнулся и сел на краешек табурета, скрипнув ножкой по линолеуму. — Ты на себя в зеркало глянь. Проект в бюро твой кому отдали?
— Воробьёву временно.
— Временно, — передразнил он. — С концами отдали, Марин. Кому нужна работница, которая даже до туалета сама дойти не может? Заказчик ждать не станет. Там деньги горят.
— Я могу работать на ноутбуке полусидя. Со следующей недели.
— На каком ноутбуке? — Игорь хлопнул ладонью по колену. — Ты пальцами шевелишь через силу. Хватит строить из себя героиню. Допрыгалась со своими стройками. Говорил я тебе: сиди дома, вари щи. Нет, поперлась на объект в гололёд.
За ситцевой занавеской, отделявшей соседнюю койку у окна, скрипнула панцирная сетка. Там тихо лежал пожилой мужчина с переломом ключицы, которого перевели к нам из-за ремонта мужского крыла. Игорь даже не глянул в ту сторону. Для него чужие люди в казённых палатах были просто мебелью.
— Машина как? — спросила я, разглядывая пальцы.
— Нормально машина, — буркнул он, отводя глаза к окну. — Только бампер под замену и радиатор потёк. Триста тысяч ремонт встанет, если в нормальном сервисе делать. Где я их возьму, по-твоему?
— По страховке выплатят.
— Пока они выплатят, я пешком ходить должен? — голос Игоря стал громче, с привычной требовательной хрипотцой. — Мне работать надо. Я снабженец, а не курьер на самокате.
Он потянулся к тумбочке, сгреб лежавшую возле салфеток простую шариковую ручку, обмотанную на конце белым аптечным пластырем, и принялся вертеть её в пальцах.
— Положи, — сказала я тихо. — Я ей пометки делала.
— Дрянь какая-то копеечная, — он бросил ручку обратно на железный поднос. — Архитекторша. Всё чертежи мерещатся. Ты о жизни подумай, Марин. Реальной жизни.
— Я о ней и думаю.
— Не похоже, — отрезал он, вставая. — Вечером мать приедет. Разговор есть серьёзный. Хватит в облаках витать.
Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, оставив в палате сквозняк и запах бензина.
Семейный расклад
Тамара Ильинична вошла без стука, неся в руках потёртую кожаную сумку и пакет из аптеки. Свекровь тяжело дышала, расстегивая синтепоновое пальто прямо у моей кровати.
— Ну что, лежишь, Мариночка? — она поставила пакет рядом с банкой бульона. — Вот, мазь принесла. Сорок рублей в аптеке отдала, чек в кармане. Ноги гудят — сил нет. Автобус сорок минут ждала на ветру.
— Здравствуйте, Тамара Ильинична. Спасибо.
— Не за что пока спасибо говорить, — свекровь присела на табурет, поджав губы. — Игорёк совсем с лица спал. Ты на него посмотри. Ночами не спит, мечется. Машина разбита, кредит капает, а тут ещё ты прикована.
— Мой больничный покроет расходы на лекарства.
— Твой больничный — капля в море! — повысила голос свекровь, взмахнув короткими пальцами. — Ты знаешь, сколько сейчас один приём массажиста стоит? А сиделка? Я, что ли, под тебя утку таскать должна на старости лет? У меня у самой давление сто шестьдесят.
— Я никого не просила таскать утки.
— А кто будет? — в палату протиснулся Игорь, жуя жвачку. — Марин, ты три недели лежишь пластом, операцию ещё одну делать, а кто за тобой ходить будет, когда выпишут? Мать моя суп варит, возит тебе бульоны через весь город на перекладных автобусах, а ты даже спасибо сквозь зубы цедишь. Семья должна в одну сторону грести, когда беда, а не каждый за свой угол держаться.
Я посмотрела на него. В его словах звенела железная уверенность человека, который считает себя абсолютно правым. И эта правота резала сильнее боли в ноге.
— Я держусь за свой угол?
— А за что? — вскинулся Игорь, подходя вплотную к койке. — Я один всё тяну! На складе переводят на полставки, автокредит висит — тридцать две тысячи в месяц отдай банку! Если студию твою сейчас не пустить в дело, мы оба с голой задницей на улице останемся! Я жить хочу по-человечески, а не трястись перед каждым звонком с незнакомого номера!
— При чём здесь моя студия?
— При том! — подхватила Тамара Ильинична, подаваясь вперёд. — Ты всё равно полгода работать не сможешь. Зачем тебе одной тридцать четыре метра? Мы с Игоречком всё посчитали. Студию продаём, гасим его автокредит, берём нормальную двушку в ипотеку на него, а ты у меня в хрущёвке поживёшь. В проходной комнате диван отличный, я рядом, покормлю, перевязку сделаю. Всё под присмотром.
— Я не буду продавать студию.
— Ты дура? — Игорь наклонился надо мной, уперев руки в боковины кровати. — Ты соображаешь, о чём говоришь? Тебе уход нужен! Кто за тобой бесплатно ходить станет? Я брошу работу, чтобы тебе каши варить?
— Я найму человека на свои сбережения.
— Какие сбережения? — он зло усмехнулся. — Те триста тысяч со вклада? Я их вчера снял по твоей доверенности. Запчасти на машину заказал и первый взнос за кредит внёс. Не с голоду же помирать.
В палате стало слышно, как за окном капает с козырька мокрый снег. Рука сама потянулась к тумбочке, нащупала ту самую ручку с пластырем. Пальцы сжались на пластике до белизны суставов. Полгода назад я сама дала ему доступ к счёту, сама отдала дубликат ключей его матери, чтобы не слушать упрёков. Сама позволила вывезти из прихожей мои стеллажи для чертежей, чтобы поставить её старый комод.
— Ты не имел права трогать эти деньги, — выговорила я, глядя ему прямо в глаза.
— Имел, — отрезал Игорь. — Мы семья. А в семье всё общее. Привыкай.
Чужой чертёж
Капельница тихо отсчитывала прозрачные капли. Муж вошёл около пяти вечера, когда коридоры отделения опустели, а медсёстры ушли на пост пить чай. На этот раз он был один, но в расстёгнутом пуховике топорщилась жёсткая канцелярская папка на молнии.
— Привет, — он сел на край кровати, даже не спросив разрешения. Кровать прогнулась, отозвавшись глухим натяжением троса на грузе. — Нога как?
— Ноет.
— Потерпишь. Дело есть.
Он расстегнул молнию на папке, достал два плотных листа бумаги и шлёпнул их поверх больничного одеяла. Листы легли прямо мне на колени, белые, с синей печатью в нижнем углу.
— Что это?
— Договор дарения, — буднично сказал Игорь, доставая из кармана паспорт. — На меня. Завтра утром нотариус приедет сюда, заверит прямо в палате. Я договорился.
— Какой договор дарения? — я не притронулась к бумагам.
— На студию твою, — он придвинулся ближе, заговорив быстро и горячо. — Я всё решил. Мы её не продаём пока, мы её под залог пустим. Мне дают полтора миллиона под бизнес. Товарищ открывает автосервис, берёт меня в долю. Через год вернём с процентами, ещё и на нормальную дачу хватит. А пока будешь у матери жить, она согласна.
— Я сказала — нет.
— Марин, ты не поняла, — голос мужа стал жёстким, пропала суетливая вежливость. — Ты здесь никто. Лежишь бревном. Если я сейчас уйду и заберу ключи — ты из этой больницы даже на такси до дома не доедешь. Врач без меня выписку не подпишет, потому что забирать некому. Мать сказала: если не перепишешь студию, мы к тебе ни разу больше не придём. Ни копейки не дадим, ни супа, ни лекарств.
— Ты меня шантажируешь?
— Я тебя спасаю, дура! — он подался вперёд, и его дыхание обожгло мне щёку. — Кому ты нужна будешь хромая? Кто на тебя посмотрит? Ты думаешь, твои заказчики прибегут тебе полы мыть? На мне держится всё! На мне и на матери!
— Забери бумаги, Игорь.
— Не заберу, — он дёрнул угол одеяла. — Пока не подпишешь — с места не сдвинусь. Сиди и думай. До утра время есть. Утром нотариус придёт с печатью. Скажешь «нет» — выкатывайся на улицу прямо на этой каталке.
За ситцевой занавеской послышался сухой кашель. Игорь раздражённо обернулся на ширму:
— Дед, ты спишь или подслушиваешь? Занимайся своими делами.
Ответа из-за шторки не последовало. Только мерный стук капельницы и тяжёлое, влажное дыхание мужа у самого моего лица.
Точка отказа
Утром они пришли втроём. Игорь, Тамара Ильинична в парадном вязаном берете и низенький мужчина в сером пальто с портфелем в руках. В палате пахло хлоркой после утренней уборки.
— Вот она, Павел Андреевич, — сладко запела свекровь, указывая на меня толстым пальцем в перчатке. — Девочка слабенькая после аварии, сама передвигаться не может. Мы всё подготовили, чтобы не мучить её поездками по МФЦ.
Мужчина с портфелем неуверенно кашлянул, оглядывая палату:
— Пациентка в сознании? Способна выразить волю?
— В полном сознании, — Игорь грубо шагнул к кровати, схватил со столика вчерашние листы и с размаху швырнул мне бумаги на простыню прямо поверх загипсованной ноги. — Подписывай, инвалидка! Хватит комедию ломать перед чужими людьми!
Бумаги скользнули по одеялу и упали на пол.
— Я ничего подписывать не буду, — сказала я, глядя ему прямо в переносицу. — Пошёл вон отсюда.
— Ты что сказала? — лицо Игоря побагровело. Он схватил с тумбочки ту самую ручку с белым пластырем, сжал мою правую ладонь в железное кольцо и попытался силой впихнуть пластмассовый стержень мне между пальцев. — Я сказал — подписывай! Ты мне всю жизнь сломать решила из-за своих метров?!
— Руку убрал от неё, — раздался сбоку негромкий, хриплый, но странно тяжёлый голос.
Ситцевая занавеска с резким металлическим звоном отъехала по карнизу. Пожилой сосед по койке сидел на матрасе, опустив босые ноги на пол. На нём была простая больничная пижама, но спина держалась прямо, без стариковской сутулости. В левой руке он держал раскрытое тёмно-красное удостоверение с золотым тиснением.
Игорь замер, не разжимая моих пальцев:
— Ты ещё кто такой? Мужик, лежи не отсвечивай, пока цел!
— Полковник юстиции Ковалёв Виктор Сергеевич, — раздельно, без малейшего крика произнёс сосед, глядя прямо в глаза мужу. — Старший следователь по особо важным делам в отставке. Руку отпусти, говорю. Третий раз повторять не стану.
Игорь машинально разжал пальцы. Ручка со стуком упала на пол рядом с разлетевшимися листами договора. Мужчина с портфелем за спиной свекрови моментально попятился к выходу:
— Прошу прощения, здесь семейный конфликт, я в этом участвовать не намерен.
— Стоять на месте всем, — Виктор Сергеевич потянулся к тумбочке, взял свой старенький кнопочный телефон и нажал одну кнопку. — Дежурный? Это Ковалёв из шестой палаты. Срочно наряд охраны и дежурного врача сюда. Попытка силового вымогательства документов у лежачей больной. И вызовите полицию Советского района, дежурную часть предупредите.
— Какая полиция?! — завизжала Тамара Ильинична, хватаясь за сердце и роняя сумку на пол. — Игорёчек, что он несёт?! Мы родственники! Мы муж и свекровь! Мы добра ей желаем!
Игорь стоял белый как мел. Его наглая уверенность испарилась за три секунды, оставив лишь растерянное, жалкое лицо взрослого мальчишки, пойманного за руку на воровстве. Губы его беззвучно шевельнулись, он посмотрел на меня, потом на красную книжечку в руках отчима, и не нашёл ни единого слова.
— Вон из палаты, — повторила я, и мой голос прозвучал так спокойно, как никогда в жизни. — Вещи свои из моей студии заберёшь до вечера. Замок сменят сегодня же.
Игорь не ответил. Он молча развернулся, толкнул оцепеневшую мать в плечо и почти бегом выскочил в коридор.
Чистый подоконник
Санитарка тётя Клава закончила мыть пол, вытерла тряпкой металлические ножки кровати и унесла ведро, шлёпая резиновыми шлёпанцами. Листы несостоявшегося договора дарения Виктор Сергеевич лично разорвал на четыре части и бросил в урну ещё до приезда наряда полиции.
— Болит? — спросил он, присаживаясь на табурет рядом со мной. На плече у него темнела фиксирующая повязка.
— Ноет немного, — я повернула голову к окну. Там, за двойными больничными стёклами, кружился редкий, сухой снег. — Спасибо, дядь Вить.
— За что спасибо? — он тяжело вздохнул, глядя на свои узловатые пальцы. — За то, что три года молча смотрел, как ты в эту кабалу лезешь? Мать твоя покойная мне бы за такое по голове не погладила. Знала бы она, как ты перед этим хлыщом стелилась.
— Я думала, так правильно. Семья же.
— Семья — это когда спину прикрывают, а не карманы выворачивают у лежачей, — отрезал отчим. — Студию твою я участковому накажу проверить. Замки мастер сегодня врежет новые, ключи мне привезёт. Выпишут тебя через две недели — ко мне на дачу поедешь, там воздух чистый, крыльцо пологое, на костылях удобно ходить.
— Я справлюсь сама, дядь Вить.
— Справишься, — согласился он неожиданно мягко. — Куда ты денешься. Но сначала кости собери.
Он встал, подошёл к подоконнику и положил передо мной новенькую, пахнущую типографской краской чертёжную тетрадь в плотной серой обложке и тонкий механический карандаш, которые ему только что передал дежурный с проходной.
— Держи. Хватит в потолок глядеть. Черти свои мосты.
Я взяла карандаш. Металл лёг в ладонь привычно и прохладно. Та старая шариковая ручка с обмотанным пластырем концом так и осталась лежать на дне мусорного ведра среди использованных бинтов.
Должна ли женщина, попавшая в беду, до последнего сохранять видимость семьи ради надежды на помощь близких, или рубить такие связи нужно при первом же намёке на корысть?
