Галина стояла, как вкопанная, не веря своим ушам. Стон повторился, и в этот раз он был не просто громче — в нем слышалась боль, отчаяние, что-то почти нечеловеческое. Это не был голос животного, не был и обычный человеческий плач. Это был крик души, брошенной в темноту.
Она медленно пошла вперед, будто что-то тащило её за собой, как невидимая нить. Болото — место, куда никто давно не ходил. Старожилы рассказывали, что в послевоенные годы здесь нашли тело женщины в белом платье, а местные подростки клялись, что видели, как по ночам в тумане там кто-то шепчет и плачет. Галина никогда не верила в сказки. До сегодняшнего утра.
Каждый шаг по направлению к болоту давался всё труднее. Трава под ногами была мокрой, скользкой, земля пружинила, как живая. Деревья здесь были другие — кривые, иссохшие, словно сами устали от жизни. И туман… он не рассеивался, а становился плотнее.
Когда она добралась до опушки, звук стал отчетливым. Кто-то действительно звал на помощь.
— Кто вы?! — закричала она в туман, — Где вы?!
Ответом стал сдавленный всхлип, затем булькающий звук, будто кто-то пытался выбраться из трясины.
И вдруг она увидела её.
Молодая женщина. Совсем худая, грязная, с испуганными глазами. Она лежала на животе, цепляясь за кочку, а её ноги почти полностью скрылись в болотной жиже. Галина не знала, как она вообще жива.
— Не бойся! Сейчас… Я тебя вытащу!
Она бросила корзину, схватила длинную ветку и подала женщине. Та вцепилась с такой силой, что кожа на её пальцах порвалась.
Минут пять ушло на то, чтобы вытянуть её из трясины. Они обе рухнули на сухую кочку, тяжело дыша. Галина заметила, что на девушке почти не было одежды — только рваная ночная рубашка, и вся она была покрыта синяками.
— Кто ты? — прошептала Галина, осторожно отводя с её лица пряди мокрых волос. — Что случилось?
— Он… — прохрипела женщина. — Старик… Он спас меня… но… потом…
И замолчала. Потеряла сознание.
Галина не стала расспрашивать. Она быстро сорвала с себя плащ, накинула на бедную девушку и потащила её в сторону деревни. Сердце колотилось, ноги дрожали, но страх и тревога придали ей силы.
Она не могла не вспомнить странный разговор с Петром. Его сухость, холодность… Его прошлое.
“Неужели это как-то связано?.. Нет, Пётр бы так не поступил… Или?..”
К дому она добралась уже под вечер. Девушка была почти без сознания, но всё ещё жива. Галина аккуратно уложила её на старый диван, накрыла одеялом, вскипятила воду и принялась обрабатывать её ссадины.
Весь вечер она молчала. Только слушала дыхание своей находки и перебирала в уме, кого можно позвать. Врачей в деревне не было. Связь — через раз. До участкового — три дня пути.
И тогда она решила: утром пойдёт к Петру.
На следующий день деревня проснулась от жуткого женского крика. Он был таким пронзительным, что остановились птицы, замолчали собаки. Люди начали выглядывать из окон.
Крик доносился из дома Галины.
Соседка, тётка Лида, первой бросилась на крыльцо. Дверь была распахнута. Внутри — Галина, сидящая на полу и рыдающая, сжимая в руках окровавленную тряпку.
— Галя, что случилось?! — вбежала Лида, хватаясь за сердце.
— Её… её не стало! — прокричала Галина. — Она умерла у меня на руках! Я только чай отнесла… А она… лежит… холодная…
— Какая “она”?!
И тут Лида увидела тело молодой женщины на диване. Уже бездыханное. Бледное, с искажённым от ужаса лицом. На шее — странные следы.
Лида побледнела. А потом, вытирая дрожащими руками лоб, прошептала:
— Это… это же та самая девка, которую неделю назад искали в соседней деревне! Она пропала после того, как пошла устраиваться сиделкой к… ПЕТРУ.
На улице уже начинало собираться любопытное соседство. Кто-то просто стоял с приоткрытым ртом, кто-то шептался, кто-то крестился. А кто-то уже успел заявить:
— Я ж говорила! У Петра не всё чисто! Сколько можно было это терпеть?
Галина не слышала ни слов, ни голосов. Её трясло. Она сидела на полу, прижав к себе одеяло, в которое ещё утром завернула незнакомку. Слёзы катились по щекам, не находя выхода в слова. В голове пульсировал только один вопрос: «Кто она и почему умерла именно у меня на руках?»
Когда приехал участковый, деревня уже бурлила. Он был молодой, только после училища, но держался уверенно. Осмотрев тело, он коротко кивнул:
— Похоже на удушение. Либо спазм, либо… что-то внешнее. Но на шее странные следы. Как будто верёвка… или… руки. В любом случае, нужно будет вскрытие. Где вы её нашли?
Галина пересказала всё — и про крики в лесу, и про болото, и как вытаскивала её на себе. А потом… про её последнее слово: «Он».
— Она успела сказать — «он», — прошептала Галина. — И всё. Больше ничего. А я не успела спросить. Чёрт бы меня побрал, почему я не спросила?
Милиционер повернулся к ней:
— Вы сказали, она была у Петра?
— Так мне сказала соседка. Что похожа на ту, что ушла к нему работать. А потом исчезла. Я не знаю точно…
Участковый выпрямился:
— Я пойду к нему. А вы пока отдохните. Вы и так натерпелись.
Дома Петра стоял как всегда — с закрытыми ставнями, глухой и мрачный. Но когда участковый постучал, дверь распахнулась почти сразу.
— Петр Иванович? — спросил он, глядя на старика.
— А кто ж ещё, — пробурчал тот, даже не удивившись визиту. — Чего хотел?
— У нас в деревне… тело. Женщина. Умерла у соседки. Возможно, вы её знаете. Некто Марина? Молодая, темноволосая. Говорят, вы её приютили?
На секунду Пётр побледнел. Лёгкая дрожь пробежала по его губам. Но он быстро взял себя в руки.
— Не знаю я никакую Марину. Да и при чём тут я? Девки приходят-уходят, не спрашивая.
— Простите, но вы в списке как последний, у кого она работала. Придётся пройти в дом и осмотреть его.
— У меня порядок. Я женщин не убиваю.
— Это решит следствие, — твёрдо ответил участковый.
Дом был странным. Слишком… чистым. Всё на своих местах, ни пылинки. И всё же в воздухе чувствовалось что-то не то. Слишком много закрытых дверей. Одна из них — в подвал.
— Откройте, — указал участковый. — Мы должны осмотреть весь дом.
Петр сжал кулаки, но подчинился. Скрипучая дверь отворилась, и запах сырости, плесени и чего-то ещё, почти незаметного, но жуткого, ударил в нос.
Спускаясь, участковый включил фонарик. То, что он увидел, заставило его сердце сжаться.
На стенах — фотографии. Женщин. Молодых. Улыбающихся. И рядом — перчатки, пояса, старые записки, брошки. Как музей воспоминаний. Или — трофеи.
— Кто они? — прошептал он, оборачиваясь.
— Они… были. Они — часть моей жизни, — неожиданно спокойно сказал Петр. — Они приходили. Я их не держал. Они просто… оставались. А потом исчезали.
— Вы убивали их? — участковый поднял бровь.
— Нет! — закричал Пётр. — Я… просто хотел, чтобы они не уходили. Мне было страшно оставаться одному. Сначала я звал их, просил остаться. А потом… они плакали, кричали. Я не хотел боли. Но она случалась.
Он вдруг рухнул на колени и прошептал:
— Я просто хотел семью… хоть какую-то.
Через несколько часов деревня уже кипела.
— Я всегда говорила, он не в себе! — кричала баба Дуся. — А они смеялись!
— А ведь он когда-то был такой милый, — вытирала глаза другая.
— Милый… а сколько он погубил!
Галина сидела дома и смотрела в одну точку. У неё на коленях лежала та самая фотография — девушка в платке, в обнимку с Петром. Молодая, живая. На обороте надпись: «Моя Марина. Если бы ты не умерла — всё было бы иначе.»
И тут Галина поняла: все те девушки… были одной. Он всё время искал её. Свою Мариночку. Всю жизнь пытался вернуть её лицо, её голос, её тепло. Но ошибался, снова и снова.
И убивал. Из-за любви.
Петра увезли вечером. Без наручников, без криков. Он даже не сопротивлялся. Просто шёл медленно, как старик, которому больше нечего терять. В руках он держал фотографию Марины — ту самую, выцветшую, с порванным углом. На ней он был ещё молодой, с искренней улыбкой, полной любви. Тогда всё только начиналось. И тогда всё закончилось.
— Он ведь и правда любил, — прошептала Галина, стоя у ворот и глядя, как уезжает милицейская «буханка». — По-настоящему. Только любовь его была проклята.
Люди расходились молча. Даже бабка Дуся не нашлась, что сказать. Всё село, казалось, вдруг постарело на сотню лет. Казалось, будто сама деревня оплакивала что-то своё. Надежду. Верность. Тишину, которая больше не будет прежней.
через неделю приехали следователи. Обшарили дом, сняли отпечатки, собрали улики. В подвале нашли прядь волос, кусок рваного платка, несколько письмец, написанных, судя по почерку, самим Петром.
«Моя дорогая Мариночка, сегодня ко мне пришла новая девушка. Она так похожа на тебя. Я почти поверил, что ты вернулась…»
«Мариночка, ты сердишься, что я назвал её твоим именем? Но разве это важно, если она улыбается так же, как ты?»
«Марина, я снова один. Почему они все плачут? Я же только хочу, чтобы ты была рядом…»
Один из следователей, седой мужчина с измождённым лицом, сказал:
— Это не маньяк. Это… человек, который застрял в прошлом. В одной точке времени. В одном крике.
На похороны девушки — той самой последней — пришло всего трое: Галина, соседка Лида и молодой участковый. Имя её выяснили — Надежда Петровна Кулагина. 26 лет. Родом из соседнего района. Искала работу. Уехала «на пару дней» и не вернулась.
— А знаете, — сказала Лида, зажигая свечу, — может, он и правда не хотел убивать. Просто его душа была… как это… мёртвая. С тех пор, как Марина умерла. И всё, что он делал, — это пытался воскресить её. Через других. Как будто любил её до безумия.
— Вот только любовь без света — это тьма, — тихо ответила Галина. — А тьма всегда пожирает всё вокруг.
Прошёл месяц. Потом второй. Деревня вернулась к своему размеренному ритму, но дом Петра стоял пустой. Никто не решался туда зайти. Даже дети обходили его стороной. Окна его были как чёрные глаза, в которых навеки поселилось безумие.
Но однажды весной Галина проснулась среди ночи. Ей приснился сон.
Будто она снова идёт по болоту. Только теперь тумана нет. Всё светло. И навстречу ей — молодая женщина в белом. С длинной косой и доброй, тёплой улыбкой.
— Ты Галина? — спрашивает она.
— Да. А ты?
— Я Марина. Благодарю тебя… за то, что пожалела его. Он был не злым. Он просто заблудился.
— Но… он убивал.
— Он умирал. Каждый день. И не знал, как жить иначе.
Галина проснулась в слезах. Долго сидела у окна, пока не забрезжил рассвет. Птицы начали петь, как будто мир впервые за долгое время проснулся без боли.
Летом Пётр умер в камере. Тихо, во сне. Служащие тюрьмы говорили, что последние недели он почти не говорил. Только держал у сердца фото и шептал:
— Мариночка… Моя…
Похоронили его без особой помпы. Без цветов. Без таблички. Только деревянный крест и табличка с фамилией. Но Галина, узнав об этом, приехала. Положила на его могилу скромный букет ромашек. И записку.
«Пусть твоя душа теперь будет рядом с той, кого ты так любил. Надеюсь, ты больше не один».
Она ушла, не оборачиваясь. Ветер трепал её платок, а в небе плыли белые облака, словно кто-то сверху, наконец, вздохнул с облегчением.
С тех пор прошло два года. Дом Петра разобрали. На его месте поставили часовню. В ней — старая икона и скамейка. Люди приходят, ставят свечи, молчат. Не для Петра. Для себя. Чтобы помнить: любовь может быть светом… а может стать тенью, от которой не убежишь.
