— Мама сказала, ты забыла положить под мясо пергамент, всё прилипло, — сказал Дмитрий, не глядя на жену, уткнувшись в телефон, как в бронежилет.
Екатерина молча обернулась от плиты.
— И тебе обязательно это сейчас сказать? Или ты всегда играешь в письмо от бабушки из деревни, когда я готовлю? — сдержанно, но с ядом в голосе, произнесла она.
Дмитрий буркнул что-то нечленораздельное и ушёл в зал.
Свекровь, Ольга Петровна, переехала в квартиру через дорогу «чтоб быть ближе к деткам». И эта близость была удушающей.
— Катюша, зайди, пожалуйста, ко мне, — услышала Екатерина голос из соседней квартиры.
Всё, как обычно: фиолетовый ковер, фарфоровые куклы, запах хлорки и корвалола.
— Вот, посмотри, — Ольга Петровна показала на папку с документами. — Я тут подсчитала — ремонт в ванной стоил почти восемьдесят тысяч. Ты ведь обещала помочь. Мы же одна семья.
— Ольга Петровна, я обещала это, когда мы с Димой только съехались и не было речи о том, что вы будете делать капитальный ремонт в квартире, которая теперь внезапно оформлена только на вас.
— Ах вот как, — свекровь подняла брови. — Значит, «мы семья» — только когда вам удобно?
— Мне удобно, когда меня не выставляют спонсором ваших сантехнических фантазий, — ответила Катя.
Вернувшись домой, она застала мужа на диване.
— Я не буду платить за ремонт, — резко сказала она.
— А она просила? — удивился Дима, будто не знал.
— Да. И очень убедительно.
— Ну ты же знаешь, как она… она просто хочет как лучше…
— Как лучше — для кого? — Катя подошла ближе. — Со мной никто ничего не согласовывает. Я здесь просто третий номер.
— Перестань, — Дима поднялся. — У нас нормальная семья. Мамы — они такие.
— У меня мама не звонит каждый день и не спрашивает, какого цвета у нас туалетная бумага. Я — твоя жена, а не служанка с функцией мультиварки.
— Ладно, — сказал он и сел обратно. — Я поговорю с ней.
Катя хмыкнула. Она знала, что он не поговорит.
На следующий день Ольга Петровна снова пришла «по-хорошему поговорить».
— Я тут говорила с юристом, — начала она, усевшись за стол. — По поводу нашей квартиры. В которой вы с Димой живёте. Я просто уточнила, кто где прописан. Ты знаешь, что Дмитрий уже два месяца как не вписан в ту квартиру?
Екатерина застыла.
— Что?
— Вот так. Выписался. Сказал, по рабочим моментам — ему надо было в мою квартиру прописаться. Временно. Ты знала?
Катя молчала.
— Не знала, значит, — удовлетворённо поджала губы свекровь. — У тебя ничего нет, кроме твоей доли в ипотечной квартире. А она, извини меня, уже как бы… под вопросом.
— И что вы этим хотите сказать? Что меня можно вышвырнуть, как ненужную вещь?
— Да никто тебя не выкидывает. Я просто считаю, что в наше время нужно всё делать по-честному. Кто за что платит — тот и распоряжается.
Вечером Катя встретила мужа у порога.
— Ты знал, что выписался из нашей квартиры?
— Это… временно, — напрягся он. — Мне надо было оформить документы, юрист посоветовал.
— А почему ты мне не сказал?
— Ну… это не было чем-то значительным.
— А то, что Ольга Петровна теперь считает, что у меня нет прав на жильё — это тоже незначительно? Ты её слушаешь больше, чем меня. Так, давай честно. Ты уже решил уйти?
— Что? Нет! Откуда ты это вообще взяла?!
— Потому что ты исчезаешь — из прописки, из решений, из нашей жизни. И каждый раз за тебя разговаривает твоя мать. Я устала, Дим.
На следующий день Катя пошла в МФЦ. Там она узнала, что действительно является единственным прописанным человеком в квартире, но ипотечные платежи со счёта Дмитрия не поступают уже несколько месяцев. Всё платила она одна.
А потом она пошла к нотариусу, чтобы проверить квартиру свекрови.
— Квартира на Гжатской. Дарственная. Оформлена год назад. На имя Елены Дмитриевны Тарасовой, — сообщила нотариус.
— Какая дочь? — моргнула Катя. — У меня нет детей.
— Дата рождения — шестнадцатое июня, две тысячи третьего года. Родственная связь — внучка. Может, это дочь вашего мужа от предыдущего брака?
Катя медленно села. Получается, что квартира, в которой она помогала делать ремонт, уже год как была переписана на внучку, о существовании которой она даже не подозревала.
Вечером в дверь снова позвонила Ольга Петровна.
— Я знаю, ты ходила в нотариальную, — сказала она.
— Да. Ходила.
— Ты не должна была этого знать.
— А вы не должны были скрывать. Ты никогда не принимала мою семью. Ни Диму, ни меня, ни его дочь.
— А вы — никогда меня. Я была «девочкой из бухгалтерии», «с вашим простым лицом». Я выносила ваши обиды. Ваши намёки. Я молчала, когда вы влезали ко мне в шкаф. А потом — в голову.
— Он не любит тебя, Катя. Не так, как должен.
— А вы точно знаете, как надо? Он вас до сих пор боится. Не уважает — боится. А я могу уйти. И вот, что я вам скажу…
Она встала с достоинством, которого сама в себе не подозревала.
— Я подала на развод. Я подала документы на перерасчёт доли в ипотеке. И я отправила запрос в налоговую. Знаете почему?
— Потому что хочешь отомстить?
— Потому что хочу выйти. Из вашей клетки. Мне больше не нужно это. Ни квартира, ни ваш сын, ни чай с намёками.
— А тебе тридцать пять. Ты останешься одна.
— Я останусь собой. А не той, кем вы меня всё это время делали.
Ольга Петровна долго молчала. А потом — впервые — посмотрела без злобы.
— Ты сильная. Жаль, что ты не моя дочь.
— Да уж, — сухо усмехнулась Екатерина. — С такой мамой я бы точно не выжила.
Через месяц Екатерина съехала. Сняла маленькую, уютную квартиру. Однажды она встретила Дмитрия у метро. Он шёл ссутулившийся, в потёртой куртке.
— Привет.
— Привет.
— Как ты?
— Отлично, — честно сказала она. — А ты?
— Мама уехала к сестре. Говорит, «нечего ловить в этом городе».
Он замялся, хотел что-то сказать. Но она смотрела прямо, спокойно.
— Удачи тебе, Дим. Надеюсь, в следующий раз ты выберешь не по инструкции мамы.
— Катя…
— Уже нет. Не Катя. Не твоя. И не ваша.
И она пошла. В этой жизни у неё больше не было свекрови. Но была она сама.
