Конечно, я учту ваши пожелания. Вот версия рассказа, в которой сохранены все ключевые диалоги и сюжетные повороты, но убраны некоторые второстепенные детали.
— Ты опять её пустил? — голос Ирины дрогнул, но она всё ещё держалась.
Вадим стоял на кухне, ссутулившись, и ковырял вилкой остатки макарон.
— Она просто зашла на чай, — пробормотал он. — Ну что такого?
Ирина молчала. Она знала слишком много. Знала, что в шкафу над мойкой стоит армия банок с аджикой от Светланы Петровны, а в холодильнике — фаршированный перец, который Ирина не ест с института.
— Ты хоть заметил, что она выбросила мои баночки для специй? — голос у неё стал тише. — Те, стеклянные, с пробковыми крышками.
— Ну, может, треснули. Она же старенькая…
— Старенькая? — Ирина коротко рассмеялась. — Она на этих выходных обошла три строительных рынка в поисках гвоздей, «как при Брежневе». Не притворяйся, Вадим, ты же знаешь: она всё понимает. И делает это специально.
Он замолчал. Взгляд у него был тот самый — щенячий, растерянный.
— Она переставила мои бельевые ящики. «Поудобнее, Ирочка, у тебя там бардак». А ты? Ты хоть слово ей сказал?
— Зачем ссориться, Ир? Ну подумаешь, бельё…
— А когда она позавчера спросила, не пора ли тебе подумать о другой женщине? Потому что «эта твоя Ирина, конечно, не плохая, но не домашняя» — ты тогда тоже промолчал?
— Ну, ты же знаешь маму, она всегда была… прямолинейной.
— Прямолинейной? — Ирина вскочила. — Да она просто хамка. Манипуляторша. Ей пятьдесят пять, а она ведёт себя, как сорокалетняя ревнивая жена — и ты у неё главный трофей.
Вадим отвернулся.
— Знаешь, что самое обидное, Вадим? — голос Ирины стал почти шёпотом. — Не то, что она сюда ходит, не то, что она вмешивается. А то, что ты не хочешь это остановить. Ты даже не пытаешься.
Тут зазвенел дверной звонок. Три коротких, уверенных сигнала. Она. Вадим встал, будто поднимаясь под прицелом, и пошёл открывать.
— Она просто принесла котлетки. Ты ж сама говорила — у тебя тяжёлый день…
Ирина улыбнулась. Так улыбаются те, кто только что понял: конец уже наступил.
— Да, Вадим. Очень тяжёлый день. Только теперь он стал ещё и последним.
Дверь распахнулась. В коридор ворвалась Светлана Петровна.
— А где полотенце для рук, Ирочка? Раньше висело вот тут. Ты убрала? Зачем?
— Полотенце в стиральной машине. Грязное же.
Светлана Петровна сощурилась.
— Вот ты всегда так — с наездом. Я, между прочим, со всей душой.
— Со всей душой в мои шкафы, постель и трусы. Благодарю за участие.
— Ты бы хоть голову включала иногда. Я — мать Вадима. Ты понимаешь это или нет? Я за него душу отдала! Ты сколько с ним? Пять лет? А я — тридцать пять. Вот и не тебе мне рот затыкать.
Ирина подошла ближе.
— А вы понимаете, что тридцать пять лет — это не тюрьма? Вы его вырастили. И теперь надо сдать объект в эксплуатацию. С гарантией на самостоятельность.
Светлана вскочила.
— То есть ты сейчас хочешь сказать, что я — лишняя? Что я вам, значит, мешаю?
— Вы уже не просто мешаете, вы топчете.
В это время в кухню вошёл Вадим.
— Опять вы?
— А ты чего ждал? — огрызнулась Ирина.
— Ира! — Вадим, наконец, поднял голос. — Ты переходишь границы!
— Я?! — она подошла к нему вплотную. — Ты видишь, что она делает? Или ты с ней уже в сговоре? Вас устраивает, что я в своём доме чувствую себя квартиранткой?
— Я просто не хочу ссор. Она мать. Её выгнал брат, ей некуда идти!
— А нам, значит, есть? Мы теперь санаторий для невыносимых родственников?
Раздался звон — Ирина уронила чашку.
— Я уберу… — потянулся к метле Вадим.
— Нет, — голос Ирины сорвался. — Ты не уберёшь. Ни чашку, ни нас. Ты — просто наблюдаешь. Как твоя мама вторгается в мою жизнь, а ты стоишь в дверях.
— Ну что ты хочешь? Чтобы я её выгнал?
Она подняла на него глаза. В них была усталость.
— Да. Хочу. Чтобы ты, наконец, выбрал. Потому что мне больше нечего отступать.
Светлана Петровна подошла к сыну.
— Вадимушка, ты же знаешь, что у тебя всегда есть я. Жены приходят и уходят, а мать — одна. Помни это.
— Браво, — прошептала Ирина. — Финальный аккорд. Вот только знайте: в этой пьесе я больше не играю.
Она ушла в спальню, хлопнув дверью.
На следующий день Ирина ушла на работу. А вернулась… через два дня. Сняла номер в хостеле, выспалась, дышала. Когда она пришла домой, в квартире стоял запах тушёной капусты. Светлана сидела в кресле, обложенная подушками. Вадим был рядом.
— А ты чего вернулась? — поинтересовалась свекровь. — Мы думали, ты ушла насовсем.
Ирина кивнула.
— Да вот, кое-что забыла.
— Что именно? — неловко встал Вадим.
— Себя, — ответила Ирина и прошла в спальню.
Собиралась она без истерик. Чемодан, сумка, пара книг. Уже у двери повернулась.
— Вадим… ты даже не попытался.
— Я просто хотел, чтобы всё было спокойно…
— Спокойно — это на кладбище, Вадим. А у нас была жизнь. Пока ты её не сдал под заселение.
Она ушла. На этот раз — окончательно.
Прошло три месяца. Ирина жила в новой маленькой квартире, которую красила сама. В один из вечеров раздался звонок в дверь. На пороге стояла молодая, уверенная девушка, и, кажется, беременная.
— Вы — Ирина? Жена Вадима?
— Была. А вы, судя по всему, следующая?
Девушка горько засмеялась.
— Я — его сестра. От второго брака отца. Меня зовут Оля. Мне надо с вами поговорить.
Они сидели на кухне.
— Мама уехала. К младшему брату. Она… она довела его жену до выкидыша. Напряжение, скандалы… Жена его ушла. А мама осталась. И Вадим сейчас один. Совсем. Он приходит к отцу, пьёт. Плачет.
— А чего вы от меня хотите, Оля?
Девушка посмотрела ей прямо в глаза.
— Я хочу, чтобы вы не чувствовали себя виноватой. Ни на секунду. Вы — единственный человек, который выстоял. Все остальные прогнулись.
Ирина не ответила. Просто наливала чай.
Весной она завела кошку. Иногда одиночество — это не приговор. Это свобода без свидетелей. Ирина не спасла брак. Но спасла себя. А иногда это и есть самое трудное — выбрать себя.
