— Юль, ну ты чего опять начинаешь? — Алексей выглядел уставшим. У него всегда был этот тон: будто она выносит ему мозг какой-то фигнёй, пока он решает судьбу мира.
Юлия стояла у кухонного стола, сжимая в руках свою кожаную сумку. Она была пуста. Почти. Оттуда пропали два конверта.
– Лёш, это не «опять». Это уже третий раз за месяц. Деньги просто исчезают. А вчера… вчера она забрала мою пудру. Она берет мои вещи. Личные. Как будто живёт здесь.
– Ну, она же мать, – тихо сказал он, бросив взгляд в сторону коридора. – Ей тяжело. Пенсия — копейки. Я не могу ей отказать…
– Лёш, она берет мои деньги без спроса. Она ходит в халате по квартире в девять утра, когда я провожу созвон. Она… она вчера спала в нашей постели, пока я в душ ушла!
– У неё болела спина, — начал он, но тут Юлия не выдержала и громко хлопнула ладонью по столу.
— А у меня болит душа! И спина, и всё остальное, когда я каждый день прихожу в свою — СВОЮ, Лёш, СВОЮ — квартиру и вижу, как твоей матери в ней уютно. Словно она тут хозяйка.
Алексей сел на табурет и устало потер виски.
— Ну ты же знала, на ком женишься. Моя мама — это часть моей жизни.
— Не «часть», а придаток! Который отсоединяется и живёт отдельно. Ей 66, у неё есть пенсия и двушка в Люблино, которую она сдала!
— Она сдаёт, чтобы помочь нам, — процедил Алексей.
— Помочь? — Юлия рассмеялась резко. — Сдаёт и покупает на эти деньги халвы и вязаные носки племяннику! А мне потом объясняет, что носки «мы купили», а халва «общая».
В этот момент в кухню вошла Валентина Сергеевна. В розовом махровом халате, с расчёской в руке.
— Ой, извините, я думала, вы уже закончили свои разборки, — и, не дождавшись ответа, зевнула. — Юлечка, у тебя нету чистого полотенца? А то я вчера своим тапочки протёрла — вдруг грибок.
— Вот. Возьмите, — Юлия кинула полотенце на стол. — И пожалуйста — тапочки не вытирай. Купите другие. Сдайте квартиру и купите.
— Ну вот опять началось, — проворчала Валентина Сергеевна. — Какая ты нервная, Юля. Женщине надо быть мягче. А то так и останешься одна.
— Это угроза или пожелание? — Юлия повернулась к ней.
— Констатация, милая, — с мстительной улыбкой сказала свекровь и вышла.
Юлия медленно опустилась на стул. Алексей помолчал. Потом встал, подошел к ней, хотел приобнять — она резко отстранилась.
— Не надо. У меня сегодня созвон в одиннадцать.
— Может, я вечером ей скажу, чтоб… ну, может, она поживёт у Ларисы?
— Ты ей скажешь? Ты? Той самой женщине, что манипулирует тобой с четырёх лет? Алексей, ты однажды клялся, что любишь меня. А потом передал мне свою мать, как флаг на эстафете. Только я не спортсменка.
Юлия впервые в жизни не хотела возвращаться в свою собственную квартиру.
Она вошла — и услышала смех. Женский, приторный, чужой. А потом — мужской голос:
— Ой, тётя Валя, ну вы даёте! Да вы прямо стендап можете делать!
На кухне сидело трое. Валентина Сергеевна с тарелкой жареного минтая, какой-то мужчина лет сорока и милая девушка. Все жевали, хохотали и даже не заметили Юлию.
До тех пор, пока Юлия не уронила сумку.
— О, Юленька! — подпрыгнула свекровь. — А мы тебя как раз обсуждали! Вот, это Паша, мой племянник. А это Оксаночка, невеста его. Мы решили на недельку их к себе, ну, чтобы сэкономили. Ты ж не против?
Юлия молча сняла пальто, молча разулась.
— Забавно. Мне про вас говорили, что вы интеллигентный, — сказала она Паше. — А по факту — незваный гость, которого впустили без спроса. Это как минимум хамство.
— Юля, ну ты опять? — закатила глаза Валентина Сергеевна. — Господи, ну неужели жалко пару дней?
— Я вас вообще-то не спрашивала, — отрезала Юлия. — Это моя квартира. Моя. И если ещё хоть один неизвестный человек появится у меня в коридоре — вызову полицию.
— Что ты несёшь! — закричала Валентина Сергеевна. — Это же РОДСТВЕННИКИ! Мы же семья!
— Нет, Валентина Сергеевна. Мы — не семья. Вы — моя свекровь. Вы гостья. Уже давно — не желанная. И если вы всерьёз решили, что можете устраивать тут общежитие, то ошиблись квартирой.
В этот момент в квартиру вошёл Алексей. В пиджаке, с букетом гвоздик и банкой огурцов.
— Ну что, — бодро начал он. — Я решил, что пора закончить ссориться.
Он увидел лица. Замолчал.
— Алексей, — сказала Юлия медленно, — я просила, чтобы дома не было никого. Помнишь?
— Ну… я думал, мы потом как-то это… обсудим. Это же Паша. Он как брат.
— А я тебе кто? — Юлия подошла ближе. — Ты видишь, как меня выдавливают из моего дома? Ты видишь, как я каждый день теряю почву под ногами, а ты… стоишь и держишь банку огурцов, как амулет от ответственности?
— Ну ты драматизируешь, Юль…
И тут у Юлии сорвало предохранитель.
— Да пошло всё! — она крикнула так, что Паша вздрогнул. — Всё. Хватит. Убирайтесь. Все. Вон.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Валентина Сергеевна. — Это дом моего сына!
— Это квартира моей бабушки, по завещанию. Не хочешь — оспаривай через суд. А пока… я иду в душ. Через двадцать минут, чтобы никого тут не было. Ни одной вашей занавески, ни одной вилки, ни одного следа.
Алексей побледнел.
— Юля, ты с ума сошла?
— Да. И ты, милый, приложил к этому руку.
Она зашла в ванную и села на крышку стиральной машины. Через стену она слышала топот, шёпот, дверцу шкафа. Кто-то спешно собирал вещи. Кто-то говорил: «Ну и стерва».
А Юлия сидела в ванной и плакала. Тихо.
В квартире стало очень тихо. Такая тишина бывает только после шторма. Алексей не появился ни через двадцать минут, ни через два часа. Его вещи по-прежнему были в шкафу.
За окном вечер начинал ползти по стенам. Она встала, подошла к двери и замерла — за ней слышались шаги. И, конечно, это был он.
Алексей вошёл с осторожностью. В руках — пакет из «Пятёрочки».
— Привет, — начал он.
— Привет, — ответила она.
— Я поживу пока у Макса. Ты права — это перебор. Всё.
— Сильно сказано. А что именно — перебор?
Он сел на пуфик, как на скамью подсудимых.
— Всё. Мама. Гости. Да и я. Я не умею по-другому. Нас так учили. Всё — вместе. «Семья — это крепость»…
— Только в моей крепости все ходят без спроса, — перебила Юлия. — Забирают, едят, копаются в белье и улыбаются, будто так и надо.
Он не ответил.
— Ты понимаешь, что я тебе больше не доверяю?
— Понимаю.
— Поздно, Лёш.
Он молча подошёл к дверце шкафа. Открыл. Достал сумку.
— А ты? — спросил он вдруг. — Ты меня любила?
Юлия задумалась. Долго.
— Я хотела, чтобы получилось, — сказала она честно. — И долго верила, что можно. Но нет. Не с вами двумя. Ты всегда был как продолжение своей мамы. Даже когда молчал — молчал её словами.
Он не ответил. Застегнул молнию на сумке. И всё. Просто вышел. Закрыл за собой дверь. Тихо. Как будто её и не было.
Юлия стояла в пустой квартире, в которой внезапно стало больше воздуха.
Прошло три дня. Телефон был полон сообщений. «Юля, это же всё можно обсудить…» — писал Алексей. «Юлечка, я всё сделала с добрым сердцем!» — визжала Валентина Сергеевна.
На четвёртый день Юлия выключила телефон навсегда.
Она сидела у окна с чашкой чёрного кофе и смотрела на улицу. На скамейке сидела девочка с наушниками и женщина в платке. Молча. Обе смотрели в разные стороны. И вдруг девочка сняла наушники и положила женщине руку на плечо. Та чуть вздрогнула, но не отстранилась.
Контакт. Без слов.
Юлия смотрела на них и понимала — да, можно начать сначала. Не сразу. Сначала — плакать в ванной. Потом — отмывать квартиру от запаха чужого одеколона. Потом — выносить вещи. Потом — покупать новое постельное. Свою чашку.
Она поднялась, открыла окно и вдохнула воздух. Пахло мокрым асфальтом, цветущим жасмином и… свободой.
Горькой. Пугающей. Но своей.
И она улыбнулась. Впервые за долгое время — без оглядки.
