Мой план мести
Когда я была маленькой, папа называл меня своей «яркой звёздочкой». После того как мама умерла, когда мне было 10, мы остались вдвоём, и я верила ему, когда он говорил, что я всегда буду в безопасности, что он позаботится обо мне, что бы ни случилось.
Но всё изменилось, когда два года спустя он женился снова.
Его новая жена, Леонора, приехала, как надушенная буря, с глянцевыми волосами, слишком белой улыбкой и сыном по имени Егор. Егор был… интересным, мягко говоря. Он двигался так, будто постоянно нервничал, словно весь дом был сценой, а он ещё не выучил свои реплики.
Через неделю после их свадьбы она переселила Егора в мою спальню.
Я пришла домой из школы и увидела, что дверь открыта, а мои вещи уже пакуют в коробки. Она стояла посреди комнаты, будто была здесь хозяйкой.
— Подождите, — сказала я, всё ещё с рюкзаком на плече. — Что вы делаете с моими вещами? Я не собираюсь ничего из этого отдавать.
Леонора даже не обернулась.
— Селия Грейс, — сказала она, используя моё полное имя, чтобы позлить меня. — Егор переезжает сюда. Ему нужно пространство, которое действительно похоже на спальню.
— Но это моя спальня, — сказала я, входя внутрь. — Это моё одеяло, Леонора. И моё…
Егор стоял у двери, избегая моего взгляда.
«Прости», — пробормотал он. — «Это не моя идея».
— Мы с твоим отцом договорились, Селия, — продолжила Леонора, игнорируя Егора. — Это всего лишь временно. У тебя будет своё пространство внизу.
— В подвале? — мой голос сорвался. — Ты издеваешься!
— Мы расчистили его для тебя, — сказала она, не поднимая головы.
Я стояла в коридоре, сжимая свой рюкзак, сердце колотилось, пока я смотрела, как она упаковывает мои книги.
— Тебе нужно перенести свои вещи вниз, — ровно сказала она. — Поторопись, у нас не весь день.
— Папа действительно знает об этом? — спросила я, сглотнув.
— Он поддерживает это, — сказала она. — Егор — выпускник, Селия. Ему нужно тихое место для учёбы. Ты справишься.
И вот так меня сослали в комнату, пахнущую плесенью и сожалением. Они постелили колючий ковёр на бетон и обшили трубы гипсокартоном.
А моя кровать? Она была не более чем тонким матрасом на фанерной раме.
Пока Егор растягивался в кровати, в которой я выросла, я плакала до слёз под потолком, который стонал каждый раз, когда кто-то наверху смывал воду в туалете.
Но я молчала. Я вставала в школу. Делала домашнее задание. Держалась в тени. Потому что у меня оставалось одно, что они у меня не отняли.
Мои накопления на учёбу.
И я цеплялась за них, как за свой ключ к выходу из этого кошмара. В моём сознании этот счёт был верёвкой, перекинутой через годы потерь, обещающей, что однажды я смогу выбраться навсегда.
Мои родители открыли счёт, когда я была совсем маленькой. Каждые 20 долларов, вложенные в открытку на день рождения, шли туда. И каждая сложенная купюра от бабушки Полины.
«На твоё будущее, Селия», — говорил папа с улыбкой.
Этот счёт значил для меня больше, чем что-либо в доме. Это были не просто деньги; это было обещание. И это было доказательство того, что меня планировали и любили.
Я представляла, как она улыбается, делая каждый взнос, как её почерк аккуратно заполняет квитанции, словно она строила для меня мост, монетка за монеткой.
«Ещё один год, Селия», — постоянно напоминала я себе. — «Тебе почти 18».
Оставался всего один год, а потом я выпущусь, поступлю в колледж и… уеду. Я цеплялась за эту мысль долгими ночами в подвале, когда холод проникал сквозь стены, а смех Егора эхом отдавался надо мной.
А на прошлой неделе всё рухнуло.
Папа позвал меня наверх.
«Селия, зайди на минуту!» — позвал он.
Я медленно поднималась по лестнице. Каждая ступенька скрипела, будто предупреждая меня повернуть назад. Когда я дошла до кухни, папа уже сидел за столом, его плечи были опущены, словно его заставили сообщить плохие новости.
Леонора стояла за ним, аккуратно скрестив руки.
«Селия, нам нужно поговорить», — сказал папа, всё ещё не глядя на меня.
«Хорошо», — сказала я, садясь. — «О чём?»
«Речь о деньгах на колледж», — сказал он. — «Егор выпускается через несколько месяцев, и его приняли в колледж. Дело в том, что… нам с Леонорой немного не хватает на его обучение».
Леонора положила руку на плечо моего отца и слегка сжала.
«Поэтому… мы решили, что будет справедливо, если твои накопления на учёбу пойдут Егору», — сказал мой отец, сглотнув.
«Что?» — выдохнула я. — «Вы шутите!»
«Я знаю, это непросто, — быстро добавил он. — Но с тобой всё будет в порядке. У тебя есть время, Селия. А Егору это нужнее».
Я смотрела на него, пытаясь найти след того мужчины, который когда-то носил меня на улицу, чтобы показать звёзды.
У меня зазвенело в ушах. Я смотрела то на неё, с её идеально накрашенными губами и самодовольными глазами, то на папу, который когда-то говорил, что я всегда буду сиять.
«Эти деньги… для меня», — едва смогла прошептать я.
«Всё меняется, Селия», — сказала Леонора, слегка наклонив голову. — «Нужно мыслить практически. Егор старше. Он готов сейчас. А ты ещё разбираешься в себе».
Я повернулась к папе, мне нужно было, чтобы он посмотрел на меня.
«Ты обещал!» — сказала я, мой голос дрожал.
«Не усложняй, Селия», — сказал он, сжав челюсти.
Я открыла рот, чтобы возразить, но слова так и не сорвались. Я увидела, как пальцы Леоноры властно лежат на его плече. Я увидела, как он не отстраняется. Я увидела, как далеко он уже зашёл.
Я не стала кричать. Не стала плакать.
«Хорошо», — просто сказала я, вставая.
«Селия», — сказал мой отец, его голос сорвался.
Но я уже шла в подвал. Моё тело слегка дрожало, а грудь была полна чего-то острого и поднимающегося. Я села на край матраса и уставилась на мерцающую лампочку над головой.
В конце концов, я достала шкатулку, которую мама дала мне перед смертью. Она годами лежала в моём шкафу.
Внутри были открытки с её выцветшим почерком, несколько писем и папка со всеми документами, касающимися счёта на учёбу, включая квитанции о внесении депозитов и мамины заметки.
И одна строчка, которая всё изменила: «Опекунский счёт: Селия Грейс В., несовершеннолетняя; Адриан В., опекун».
Опекунский счёт означал, что деньги были моими, но находились на имени отца только до моего 18-летия. Он не мог их просто отдать. Он не мог их трогать, по закону.
Она всё предусмотрела. Каким-то образом она знала. Это было похоже на то, как она протянула руку из прошлого, укрывая меня последним актом защиты.
На следующий день я не пошла домой. Я села на автобус и поехала к бабушке Полине.
Когда она открыла дверь и увидела меня, её губы приоткрылись в недоумении.
«Селия?»
«Мне нужна помощь», — сказала я, кивнув. — «Пожалуйста, бабуль».
Она втащила меня внутрь без лишних слов.
Мне пришлось объяснять только один раз. Когда я сказала ей, что мой отец планирует отдать деньги на колледж Егору, её лицо сначала побелело, а потом вспыхнуло красным.
«Он… Что?!» — сказала она, её голос был напряжённым.
«Он сказал, что Егору нужнее, и что я справлюсь», — сказала я.
«Девочка, эти деньги твои», — твёрдо сказала она, вставая так быстро, что её стул заскрипел по плитке. — «Твоя мать всё предусмотрела».
Через два дня мы сидели бок о бок в офисе банка, пока управляющий просматривал папку, которую я достала из маминой шкатулки.
«Вам повезло», — сказал наконец управляющий. — «Счёт не тронут. Ваша бабушка указана как второй опекун. Это очень хорошо, Селия».
«Но что это значит?» — спросила я.
«Это значит, что мы можем передать контроль ей до вашего 18-летия. Затем он вернётся к вам».
Я медленно выдохнула. Узел глубоко в груди наконец-то ослаб.
На следующей неделе, когда позвонил папа, его голос был резким и яростным.
«Ты сбежала?» — рявкнул он. — «Так не поступают с семьёй, Селия!»
«Я не уходила из семьи», — сказала я. — «Я ушла от Леоноры и Егора. И я ушла в тот момент, когда ты решил, что я не имею значения, пап».
Наступила тишина. А потом он повесил трубку.
Я больше не слышала от отца несколько дней.
И вот зазвонил телефон.
«Я разберусь», — сказала бабушка, взглянув на экран. — «Малышка, это он».
Я колебалась, потом кивнула. Она передала мне телефон.
«Пап», — просто сказала я. — «Да?»
«Селия, я просто хотел поговорить», — сказал он. Его голос был ниже, чем я помнила, усталый, почти неуверенный.
Я ничего не сказала.
«Я знаю… может, я поступил неправильно. Но втягивать в это бабушку? И управляющего банком? Селия, правда?»
«Ты обещал заботиться обо мне», — ответила я, мой голос был спокоен. — «Но всё, что ты когда-либо делал, это забирал у меня».
«Селия…»
«Пап, я оставалась только потому, что это всё ещё был мамин дом», — сказала я. — «Я думала, что находясь рядом с тобой, смогу сохранить хоть частичку её. Но ты позволил Леоноре всё стереть».
Казалось, он подписал память моей матери одним пожатием плеч.
Наступила долгая тишина.
«Ты не оставил мне места, пап. Я не вернусь».
Линия оборвалась, и это был наш последний разговор. Но, честно говоря, я потеряла отца задолго до этого звонка. То, что я потеряла в ту ночь, было не он, а последняя хрупкая надежда, что он однажды снова выберет меня.
Теперь я иногда смотрю в окно бабушкиного дома на одинокую звезду, мерцающую над соснами. И думаю о том, как папа однажды сказал мне, что я буду сиять ярче всех.
Он был прав.
Но он забыл, что звёздам не нужен никто, чтобы продолжать гореть.
