— Я продала дачу и переезжаю к вам жить, — заявила Галина Павловна, аккуратно промокая губы салфеткой после воскресного обеда. — Мне одной тяжело стало, да и вам помощь нужна с маленьким.
Настя застыла с ложкой десерта на полпути ко рту. Тирамису, который она так старательно готовила с утра, внезапно показался ей горьким, как полынь. Она медленно опустила ложку обратно в креманку и посмотрела на мужа. Игорь усиленно разглядывал узор на скатерти, будто видел его впервые в жизни.
Полуторагодовалый Артёмка в детском стульчике радостно стучал ложкой по столу, разбрасывая вокруг себя кашу. Это был единственный звук в наступившей тишине, кроме тиканья настенных часов в гостиной. Настя чувствовала, как кровь отливает от лица. Неужели это происходит на самом деле?
— Галина Павловна, — начала она осторожно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — это же такое серьёзное решение. Вы уверены? Дача — это ваша собственность, ваш дом…
Свекровь махнула рукой, отметая все сомнения, как назойливых мух.
— Что толку от этой дачи? Участок зарастает, дом требует ремонта, а я уже не та, чтобы огородом заниматься. Покупатель хороший нашёлся, завтра документы оформляем. А деньги в банк положу, на старость.
Она говорила об этом так буднично, словно речь шла о покупке нового платья, а не о кардинальной перемене в их жизни. Настя перевела взгляд на мужа. Игорь по-прежнему изучал скатерть с усердием археолога, обнаружившего древние письмена.
— Игорь, — позвала она его. — Ты что думаешь?
Он наконец поднял глаза, и в них Настя увидела то, чего боялась больше всего — он знал. Знал заранее и молчал. В его взгляде читались вина и упрямство одновременно.
— Ну, мам права, — пробормотал он. — Ей тяжело одной. А тут и нам помощь с Артёмкой. Квартира у нас трёхкомнатная, места хватит.
Места хватит. Эти два слова повисли в воздухе, как приговор. Настя почувствовала, как внутри неё поднимается волна гнева. Они обсуждали это за её спиной, планировали, решали. А ей, как всегда, поставили перед фактом.
— То есть вы уже всё решили? — её голос дрогнул, выдавая едва сдерживаемые эмоции. — Без меня?
Галина Павловна выпрямилась в кресле, её лицо приобрело то самое выражение оскорблённой добродетели, которое Настя знала слишком хорошо.
— А что тут решать, Настенька? Я же мать Игоря. Неужели родной сын мне откажет? Неужели я на старости лет должна в одиночестве прозябать, когда у меня есть семья?
Она произносила это с таким пафосом, будто играла в провинциальном театре. Каждое слово было рассчитано на то, чтобы вызвать чувство вины. И Настя видела, как эти слова достигают цели — Игорь ссутулился, на его лице появилось выражение побитой собаки.
— Мам, ну что ты… Конечно, не откажу. Ты же знаешь.
И тут Артёмка, словно почувствовав напряжение взрослых, заплакал. Настя механически взяла его на руки, прижала к себе. Малыш уткнулся ей в плечо, и она почувствовала, как его тёплое дыхание щекочет шею. Это простое, доверчивое прикосновение вернуло ей силы.
— Галина Павловна, — заговорила она твёрже, укачивая сына. — Я понимаю ваше желание быть ближе к семье. Но переезд к нам — это не единственный вариант. В нашем районе сдаётся много однокомнатных квартир. Мы поможем вам найти подходящую, недалеко от нас. Вы сможете приходить в гости, мы будем навещать вас…
— Снимать? — свекровь посмотрела на неё так, будто Настя предложила ей поселиться в собачьей будке. — Платить чужим людям деньги за крышу над головой, когда у родного сына три комнаты? Да что люди скажут!
Вот оно. «Что люди скажут» — коронный аргумент Галины Павловны на все случаи жизни. Этим заклинанием она пыталась управлять их жизнью с самого начала. Что люди скажут, если свадьба будет скромной? Что люди скажут, если невестка после родов так быстро вышла на работу? Что люди скажут…
— Люди скажут то, что всегда говорят — каждый скажет своё, — отрезала Настя. — А нам с вашими людьми не жить.
Атмосфера за столом накалилась. Артёмка притих на руках у матери, словно тоже ждал, чем закончится эта словесная дуэль. Галина Павловна поджала губы — верный признак того, что она переходит в наступление.
— Я всё понимаю, — произнесла она ледяным тоном. — Невестке свекровь всегда помеха. Вот родная мать — другое дело. Небось, если бы твоя мамочка захотела переехать, ты бы и слова против не сказала.
Удар был точным и болезненным. Мама Насти умерла три года назад, ещё до рождения Артёмки. Эту потерю она переживала тяжело, и свекровь прекрасно об этом знала. Использовать её горе как оружие в споре — это было низко даже для Галины Павловны.
— Не смейте, — голос Насти стал тихим и опасным. — Не смейте трогать память о моей маме.
Игорь наконец-то очнулся от своего оцепенения.
— Мам, ну зачем ты так? — укоризненно произнёс он, но его упрёк прозвучал вяло, без настоящего возмущения.
Галина Павловна театрально всплеснула руками.
— А что я такого сказала? Я просто констатирую факт. Свои — это свои, а свекровь — она всегда чужая. Я это давно поняла.
Она встала из-за стола, демонстративно громко отодвинув стул.
— Спасибо за обед, Настенька. Очень вкусно было. Игорёк, проводи меня. Поговорить надо.
И они ушли в прихожую, оставив Настю одну с ребёнком и остатками праздничного обеда, который внезапно стал похоронами её спокойной жизни. Она слышала, как в коридоре Галина Павловна что-то говорит сыну приглушённым голосом, как Игорь отвечает односложно. Потом хлопнула входная дверь.
Настя опустила Артёмку в манеж и принялась убирать со стола. Движения были механическими — собрать тарелки, отнести на кухню, включить воду. Горячая вода текла по посуде, смывая остатки еды, но не могла смыть горький осадок от этого разговора.
Игорь вернулся через десять минут. Вошёл на кухню, прислонился к дверному косяку. Настя не оборачивалась, продолжая мыть тарелки.
— Настя, ну что ты право… — начал он.
— Ты знал, — перебила она, не поворачивая головы. — Знал, что она дачу продаёт. Знал, что собирается к нам переехать. И молчал.
— Она мне вчера только сказала!
— Вчера! — Настя резко обернулась, в руке у неё была мокрая губка, с которой капала вода. — И ты за целый день не нашёл времени со мной поговорить? Или ты надеялся, что мама преподнесёт эту новость так, что я не смогу отказать?
Игорь покраснел. Попадание было точным.
— Я думал… думал, вы сами договоритесь. По-женски как-то.
— По-женски? — Настя с размаху бросила губку в раковину. Брызги долетели до Игоря. — То есть ты решил спрятаться за наши юбки и подождать, кто кого переупрямит?
— Да что ты заводишься? — он начал раздражаться. — Мама пожилой человек. Ей нужна забота. Что плохого в том, что она хочет быть рядом с внуком?
— Плохо то, что она хочет не просто быть рядом. Она хочет жить в нашей квартире, Игорь. Контролировать каждый наш шаг. Учить меня, как правильно готовить твои котлеты и воспитывать нашего сына. Ты правда не понимаешь разницы?
— Ты преувеличиваешь. Мама не такая.
Настя засмеялась. Смех вышел невесёлым, горьким.
— Не такая? Твоя мама до сих пор звонит тебе три раза в день, чтобы узнать, что ты ел на обед. Она приходит к нам без предупреждения и делает замечания, что пыль на полках и картошка неправильно пожарена. Она при каждой встрече напоминает, что я неправильно пеленала Артёмку, неправильно кормлю, неправильно укладываю спать. А ты хочешь, чтобы это происходило двадцать четыре часа в сутки?
— Она волнуется. Все матери такие.
— Нет, Игорь. Не все. Моя мама никогда не лезла в нашу жизнь. Она уважала наши границы. Помогала, когда просили, и не навязывалась, когда не звали.
При упоминании её матери лицо Игоря смягчилось. Он знал, как Настя тоскует по ней.
— Настя, ну пойми. Она же моя мама. Я не могу ей отказать. Она меня одна вырастила, всю жизнь для меня жила…
Эту песню Настя слышала сотни раз. Галина Павловна действительно растила сына одна после того, как муж ушёл из семьи, когда Игорю было пять лет. И она не уставала напоминать об этом при каждом удобном случае, культивируя в сыне чувство неоплатного долга.
— Я не прошу тебя отказать ей в помощи. Я прошу сохранить наше личное пространство. Нашу семью. Потому что если твоя мама переедет к нам, Игорь, это будет уже не наша семья. Это будет её дом, где мы будем жить по её правилам.
— Ты драматизируешь.
— А ты закрываешь глаза на очевидное.
Они стояли по разные стороны кухни, как противники перед боем. Между ними было три метра кафельного пола, но казалось — пропасть.
— Она завтра приедет с вещами, — выпалил Игорь. — Дачу уже продала. Деньги получила. Обратного пути нет.
Настя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Значит, всё было решено даже раньше, чем она думала. Вчерашний разговор с сыном был просто формальностью. Галина Павловна сначала сожгла мосты, продав дачу, а потом уже поставила их перед фактом.
— То есть моё мнение вообще никого не интересует? — голос Насти дрогнул. — Я просто мебель в этом доме?
— Не говори глупости. Ты моя жена, мать моего сына…
— Но не хозяйка в собственном доме, — закончила за него Настя.
Она прошла мимо него, не глядя. В гостиной Артёмка в манеже играл с мягким зайцем, что-то лепеча на своём детском языке. Настя подхватила его на руки, прижала к себе. От сына пахло детским мылом и молоком. Этот запах всегда её успокаивал, но сейчас даже он не мог унять бурю внутри.
Ночь прошла в молчании. Они легли спать, отвернувшись друг от друга, каждый на своём краю их широкой кровати. Настя лежала без сна, глядя в темноту и прокручивая в голове варианты. Уйти? Но куда с маленьким ребёнком? К подруге? Но надолго ли хватит гостеприимства? Снять квартиру? На какие деньги? Она была в декрете, жили они на зарплату Игоря…
Утром, едва рассвело, раздался звонок в дверь. Настойчивый, требовательный. Игорь вскочил, набросил халат и побежал открывать. Настя осталась лежать, но сон уже улетучился. Она слышала голоса в прихожей — бодрый, командный голос свекрови и виноватое бормотание мужа.
— Где мои вещи поставить? Я привезла только самое необходимое, остальное грузчики потом довезут.
Самое необходимое. Настя горько усмехнулась. Зная Галину Павловну, это означало минимум пять чемоданов.
Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Свекровь уже по-хозяйски распоряжалась, указывая Игорю, куда нести её баулы.
— В дальнюю комнату, конечно. Там солнечная сторона, мне врач велел больше солнца. А этот ковёр надо будет убрать, у меня на шерсть аллергия.
Дальняя комната была кабинетом Насти. Там стоял её компьютер, там она работала до декрета и планировала вернуться к работе, когда Артёмка подрастёт. Там были её книги, её личные вещи.
— Доброе утро, — произнесла Настя.
Галина Павловна обернулась. На ней был новый спортивный костюм ядовито-розового цвета, делавший её похожей на постаревшую Барби.
— А, Настенька, ты уже встала. Я думала, ты с малышом подольше поспишь. Не буду вам мешать, устраивайтесь как обычно. Я себе чайку сделаю и в комнату уйду. Ремонт планировать буду.
— Какой ремонт? — Настя почувствовала, как земля снова уходит из-под ног.
— Ну как какой? В моей комнате. Там обои жуткие, паркет скрипит. Надо освежить. Я уже с мастером созвонилась, он после обеда придёт смету делать.
Моей комнате. Не в дальней комнате, не в бывшем кабинете. В моей. Галина Павловна уже мысленно поделила территорию и застолбила свой участок.
— Галина Павловна, это мой кабинет, — попыталась возразить Настя.
Свекровь посмотрела на неё как на неразумного ребёнка.
— Был кабинет. А теперь будет моя комната. Тебе кабинет-то зачем? С ребёнком сидишь. А когда на работу выйдешь, можно в гостиной ноутбук поставить. Или на кухне. Многие так работают.
Она говорила об этом таким тоном, будто вопрос был решён окончательно и обсуждению не подлежал. Игорь стоял рядом, опустив глаза, как школьник, которого отчитывают при всём классе.
— Игорь, — обратилась к нему Настя. — Ты тоже считаешь, что я должна отдать свой кабинет?
Он дёрнул плечом, не поднимая головы.
— Ну, мам же надо где-то жить. А кабинет… ты же всё равно им почти не пользуешься.
Почти не пользуешься. Потому что с грудным ребёнком, который требует внимания каждые два часа, сложно пользоваться кабинетом. Но Настя надеялась, мечтала, что скоро всё наладится, Артёмка подрастёт, пойдёт в садик, а она вернётся к любимой работе. Кабинет был символом её прежней жизни, её независимости. И вот теперь его у неё отбирали.
— Я пошла укладывать Артёма, — бросила она и ушла в детскую.
Сын ещё спал в своей кроватке, раскинув ручки в стороны. Настя села в кресло-качалку рядом и закрыла глаза. Надо было что-то делать. Но что?
День превратился в кошмар. Галина Павловна обосновалась в квартире с пугающей быстротой. К обеду приехал мастер — молодой парень с планшетом и рулеткой. Они с Галиной Павловной ходили по кабинету, обсуждали, какие обои поклеить, какой ламинат положить. Настины вещи — книги, папки с документами, фотографии в рамках — свекровь аккуратно сложила в коробки и вынесла в коридор.
— Потом разберёшься, куда это деть, — бросила она Насте.
К вечеру приехали грузчики с остальными вещами. Настя с ужасом наблюдала, как в их квартиру вносят бесконечные коробки, свёртки, пакеты. Старинный сервант, который никак не вписывался в современный интерьер. Огромное трюмо с облупившейся позолотой. Сундук, похожий на пиратский.
— Это семейные реликвии, — пояснила Галина Павловна, заметив её взгляд. — Выбросить рука не поднимается. В гостиной поставим.
В их гостиной. Которая была обставлена со вкусом, где каждая вещь была на своём месте. И вот теперь там будет стоять этот монструозный сервант.
Игорь помогал грузчикам, избегая встречаться взглядом с женой. Он чувствовал её настроение, но упрямо продолжал делать вид, что всё в порядке. Что это нормально — в один день превратить их дом в проходной двор.
Вечером, когда Артёмку уложили спать, а Галина Павловна удалилась в свою новую комнату смотреть сериал, Настя попыталась ещё раз поговорить с мужем.
— Игорь, так не может продолжаться.
Они сидели на кухне, единственном месте, куда ещё не добрались вещи свекрови. Игорь устало потёр лицо руками.
— Настя, ну что ты хочешь от меня? Чтобы я выгнал родную мать? Сказал ей: извини, мам, но моей жене ты не нравишься, поэтому живи где хочешь?
— Я хочу, чтобы ты думал о нашей семье. О нас с Артёмкой. О том, как мы будем жить дальше.
— Мы будем жить нормально. Мама поможет с ребёнком, тебе легче станет.
Настя покачала головой. Он не понимал. Или не хотел понимать.
— Твоя мама не помогает, Игорь. Она командует. Она уже переставила мебель в гостиной, заказала ремонт в моём кабинете, привезла тонну своего барахла. Завтра она начнёт учить меня готовить, послезавтра — воспитывать Артёмку. Через неделю это будет уже не наш дом, а её.
— Ты драматизируешь…
— Перестань это повторять! — не выдержала Настя. — Открой глаза! Твоя мать захватывает нашу территорию, а ты ей в этом помогаешь!
Игорь вспылил.
— Да что ты несёшь? Какая территория? Это моя мать! Она имеет право жить со своим сыном!
— А я имею право жить в своём доме без постороннего человека!
— Она не посторонняя!
— Для тебя — нет. А для меня — да. Я её не приглашала. Я её не звала. Меня даже не спросили!
Они кричали друг на друга, забыв про спящего ребёнка, про соседей за стенкой. Выплёскивали накопившиеся обиды, страхи, разочарования. И вдруг дверь кухни открылась.
На пороге стояла Галина Павловна в халате и бигуди. Лицо её было спокойным, но в глазах плясали злые огоньки.
— Извините, что прерываю вашу семейную сцену, — произнесла она ледяным тоном. — Но вы разбудили ребёнка. Он плачет.
И правда, из детской донёсся плач Артёмки. Настя вскочила и побежала к сыну. Галина Павловна проводила её взглядом и повернулась к сыну.
— Игорёк, я всё понимаю. Молодая жена, амбиции. Но ты мужчина, ты должен быть главой семьи. Нельзя позволять женщине так с собой разговаривать.
Настя, укачивая Артёмку в соседней комнате, слышала каждое слово. Кровь стучала в висках. Вот она, истинная Галина Павловна. Не добрая бабушка, желающая помочь, а манипулятор, настраивающий сына против жены.
Следующие дни превратились в ад. Галина Павловна окончательно обосновалась в квартире и начала устанавливать свои порядки. Она вставала в шесть утра и гремела посудой на кухне, готовя завтрак.
— Я привыкла рано вставать, — говорила она на робкие просьбы Насти не шуметь. — В деревне все так живут. Это полезно для здоровья.
Она переставила посуду в кухонных шкафах “как удобнее”, выбросила специи Насти, заявив, что они вредные, и купила свои. Научила Артёмку называть её “баба Галя” и таскала ему конфеты, несмотря на запреты Насти.
— Ребёнку нужны витамины, — парировала она все возражения. — Одна конфетка не повредит.
Но хуже всего было то, что она постоянно лезла с советами. Как пеленать, как кормить, как укладывать спать. И каждый совет сопровождался упрёком.
— Я Игорька одна вырастила, и ничего, человеком стал. А ты с одним справиться не можешь.
Игорь будто ослеп и оглох. Он уходил на работу рано, возвращался поздно. На все попытки Насти поговорить отмахивался — устал, потом, не сейчас. Он прятался за работой, как за щитом, предоставив двум женщинам самим разбираться между собой.
Через две недели такой жизни Настя была на грани срыва. Она не высыпалась, потому что свекровь вставала в шесть и включала телевизор. Не могла нормально готовить, потому что Галина Павловна постоянно стояла за спиной и критиковала. Не могла спокойно заниматься ребёнком, потому что бабушка постоянно вмешивалась.
Последней каплей стал вечер пятницы. Настя укладывала Артёмку спать. Малыш капризничал, не хотел засыпать. Настя терпеливо качала его, напевая колыбельную. И вдруг дверь распахнулась. На пороге стояла Галина Павловна.
— Что ты с ним делаешь? — возмутилась она. — Он же плачет!
— Он засыпает, — устало ответила Настя. — Всегда немного капризничает перед сном.
— Засыпает? Да ты его мучаешь! Дай сюда!
И она попыталась забрать ребёнка из рук Насти. Та инстинктивно прижала сына к себе.
— Не надо. Я сама.
— Сама? Ты даже ребёнка уложить не можешь! Бестолковая!
Это слово — “бестолковая” — стало спусковым крючком. Вся накопленная усталость, раздражение, обида выплеснулись наружу.
— Выйдите из детской! — закричала Настя. — Выйдите немедленно!
Галина Павловна отшатнулась, но тут же взяла себя в руки.
— Как ты со мной разговариваешь? Я тебе не девочка!
— А я вам не девочка! Это мой ребёнок, мой дом, и я не позволю вам так со мной обращаться!
На крик прибежал Игорь. Увидел мать и жену, стоящих друг против друга, как боксёры на ринге. Плачущего ребёнка на руках у Насти.
— Что происходит?
— Твоя жена меня оскорбляет! — драматично воскликнула Галина Павловна. — Я хотела помочь с ребёнком, а она на меня кричит!
— Она назвала меня бестолковой! — парировала Настя. — Пыталась отобрать ребёнка!
Игорь растерянно переводил взгляд с одной на другую. Артёмка заплакал громче, испуганный криками взрослых.
— Мам, Настя, давайте успокоимся…
— Нет! — отрезала Настя. — Я больше не могу! Либо твоя мать съезжает, либо уезжаю я с Артёмкой!
Повисла тишина. Даже ребёнок притих, словно почувствовав важность момента. Галина Павловна смотрела на сына с ожиданием. Настя тоже смотрела, но в её взгляде была решимость.
Игорь молчал долго. Слишком долго. А потом тихо произнёс:
— Настя, ну не говори глупостей. Куда ты поедешь с ребёнком?
Это был не тот ответ, которого она ждала. Это был даже не ответ. Это было предательство.
— Ясно, — только и сказала она.
Той ночью Настя не спала. Она сидела у кроватки спящего сына и думала. К утру решение было принято.
В субботу она встала раньше свекрови. Тихо собрала необходимые вещи для себя и Артёмки. Документы, деньги, детское питание, одежду. Всё поместилось в одну большую сумку. Она не стала будить Игоря. Просто оставила записку на кухонном столе.
“Еду к Лене. Когда решишь, что для тебя важнее — жена с сыном или мамины амбиции, позвони. Настя”.
Лена была её лучшей подругой ещё со студенческих времён. Она жила одна в двухкомнатной квартире и не раз предлагала Насте приехать, если будет тяжело. Настя набрала её номер.
— Алло, — сонный голос подруги.
— Лен, это я. Можно мы с Артёмкой к тебе на несколько дней?
Пауза была короткой.
— Конечно. Что случилось?
— Потом расскажу. Мы через час будем.
Настя вызвала такси, оделась сама, одела сонного Артёмку. Малыш хныкал, но не плакал, словно чувствовал настроение матери. Они вышли из квартиры тихо, как воры. Хотя что за вор уносит из дома только своего ребёнка и разбитое сердце?
В такси Артёмка уснул на её руках. Настя смотрела в окно на просыпающийся город и думала о том, правильно ли поступает. Но вспоминала вчерашний вечер, молчание мужа, торжествующий взгляд свекрови — и понимала, что другого выхода нет.
Лена встретила их в пижаме и с чашкой кофе.
— Проходи, располагайся. В гостевой комнате постелено.
Она не задавала вопросов, за что Настя была ей благодарна. Помогла занести вещи, приготовила завтрак, поиграла с проснувшимся Артёмкой. И только когда малыш увлёкся игрушками, села рядом с Настей на диван.
— Рассказывай.
Настя рассказала. Про продажу дачи, про переезд свекрови, про захват территории. Про молчание мужа и его неспособность защитить свою семью. Лена слушала, кивала, иногда качала головой.
— И что теперь? — спросила она, когда Настя закончила.
— Не знаю. Жду, что Игорь сделает выбор. Если сделает.
Телефон зазвонил через два часа. Номер Игоря. Настя долго смотрела на дисплей, потом ответила.
— Где ты? — голос мужа был встревоженным. — Я проснулся, а вас нет!
— Я же написала. У Лены.
— Настя, это глупо. Возвращайся домой.
— Это теперь не мой дом, Игорь. Это дом твоей мамы.
— Не говори ерунду! Мама просто…
— Игорь, — перебила его Настя. — Я дала тебе выбор вчера. Либо она, либо мы. Ты выбрал. Теперь живи с этим выбором.
— Но это же бред! Нельзя ставить такие ультиматумы!
— А нельзя было приводить в мой дом человека, который разрушает мою жизнь.
Пауза. Слышно было, как Игорь тяжело дышит.
— И что теперь?
— А теперь решай. Что для тебя важнее. Мнение мамы или твоя семья. У тебя есть время подумать.
Она отключилась. Лена молча протянула ей чашку чая. Настя благодарно кивнула. Теперь оставалось только ждать.
Игорь перезвонил вечером.
— Я поговорил с мамой.
Сердце Насти ёкнуло. Неужели?
— Она согласилась съехать. Но не сразу. Через месяц. Ей нужно время найти квартиру.
Месяц. Ещё месяц ада. Но это был хоть какой-то прогресс.
— А что ты ей сказал?
— Сказал, что мы молодая семья и нам нужно личное пространство. Что мы её любим, но жить вместе тяжело.
Он не сказал, что жена поставила ультиматум. Не сказал, что выбирал между матерью и семьёй. Он сохранил лицо. И мамино, и своё.
— Месяц — это долго, — сказала Настя.
— Настя, ну пойми. Она же не может сразу на улицу. Ей нужно найти жильё, перевезти вещи. Месяц — это минимум.
Настя задумалась. С одной стороны, месяц — это действительно долго. С другой — это конкретный срок. Не “когда-нибудь”, не “посмотрим”, а через месяц.
— Хорошо. Месяц. Но с условиями.
— Какими? — напрягся Игорь.
— Первое. Она не лезет в воспитание Артёмки. Вообще. Никаких советов, никаких “я лучше знаю”.
— Договорились.
— Второе. Мой кабинет остаётся моим кабинетом. Никакого ремонта. Завтра же вынесешь оттуда все её вещи.
— Хорошо.
— Третье. Она не трогает нашу мебель, не переставляет наши вещи, не выбрасывает мои продукты.
— Настя…
— Это мои условия, Игорь. Либо так, либо я остаюсь у Лены.
Тяжёлый вздох на том конце провода.
— Ладно. Я поговорю с ней.
— И ещё, Игорь. Это последний шанс. Если через месяц твоя мама всё ещё будет жить с нами, я подам на развод.
— Настя!
— Я серьёзно. Подумай, готов ли ты потерять семью ради маминого комфорта.
Она отключилась. Лена, всё это время тактично сидевшая на кухне, вернулась в комнату.
— Ну что?
— Обещает, что через месяц она съедет. Посмотрим.
— Веришь?
Настя пожала плечами.
— Хочу верить. Ради Артёмки. Ему нужен отец.
Она вернулась домой на следующий день. Галина Павловна встретила её поджатыми губами и демонстративным молчанием. Игорь суетился, пытаясь разрядить обстановку. Но Настю это уже не трогало. У неё был месяц. Месяц терпения ради будущего её семьи.
Удивительно, но Галина Павловна слово сдержала. Она больше не лезла с советами, не трогала вещи Насти, не заходила в детскую без спроса. Она вообще старалась не попадаться невестке на глаза, проводя большую часть времени в своей комнате или уходя на прогулки.
Игорь тоже изменился. Он стал внимательнее к жене, чаще помогал с ребёнком, старался проводить с семьёй больше времени. Будто осознал, как близко был к тому, чтобы всё потерять.
Через три недели Галина Павловна объявила, что нашла квартиру.
— Однокомнатная, недалеко отсюда. Хозяйка хорошая, пенсионерка, как и я. Договорились.
Настя не могла поверить. Неужели всё получится?
День переезда выдался суматошным. Грузчики выносили вещи, Галина Павловна командовала, Игорь помогал. Настя с Артёмкой наблюдали из гостиной. Когда вынесли последнюю коробку, свекровь подошла к ней.
— Ну что ж, Настя. Надеюсь, ты довольна.
В её голосе звучала обида, но не злость. Скорее грусть.
— Галина Павловна, я не хотела вас обидеть. Просто каждой семье нужно своё пространство.
Свекровь кивнула.
— Может, ты и права. Я привыкла, что Игорёк всегда со мной. Трудно отпускать.
Это было самое честное, что Настя от неё слышала. Она вдруг почувствовала жалость к этой властной женщине, которая просто не умела жить отдельно от сына.
— Вы всегда можете приходить в гости. Артёмка будет рад бабушке.
Галина Павловна слабо улыбнулась.
— Спасибо. Ну, я пошла.
Она поцеловала внука, кивнула Насте и вышла. Игорь проводил её до машины.
Когда он вернулся, в квартире было непривычно тихо. Не гремела посуда на кухне, не бубнил телевизор в дальней комнате. Только Артёмка агукал в манеже.
— Ну вот, — сказал Игорь. — Теперь мы снова втроём.
Настя подошла к нему, обняла.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что выбрал нас.
Он прижал её к себе.
— Прости, что не сразу понял. Мне было трудно. Она же моя мама.
— Я понимаю. Но у нас теперь своя семья. И её нужно защищать.
Они стояли, обнявшись, посреди своей гостиной. Их гостиной, где больше не было старинного серванта. Где на стенах висели их фотографии, а не портреты незнакомых родственников. Где пахло домом, а не чужими духами.
Вечером, когда Артёмку уложили спать, они сидели на кухне и пили чай. Как раньше. Как в первые годы брака.
— Знаешь, — сказал Игорь, — мама позвонила. Говорит, в новой квартире хорошо. Тихо.
— Это хорошо.
— Она сказала, что в воскресенье пирогов напечёт. Приглашает в гости.
Настя улыбнулась.
— Поедем. В гости — это хорошо. Главное, что потом мы вернёмся домой. В наш дом.
И это была правда. Они отвоевали своё право на личное пространство, на собственную жизнь. Это было трудно, больно, но необходимо. И теперь, сидя в тишине своей кухни, Настя знала — они справятся. Потому что они вместе. Потому что они семья. И никто больше не сможет это разрушить.
