— Это невозможно есть.
Максим отодвинул тарелку к центру стола так резко, что паста качнулась. Вытер рот салфеткой с таким видом, будто она подсунула ему яд.
Вера замерла на пороге кухни, сумка еще на плече, туфли на ногах. Двенадцать часов на работе, квартальный отчет, презентация до полуночи. Она сварила эту пасту ночью, когда не могла уснуть от напряжения. Соус песто из того, что нашлось — базилик с подоконника, орешки, чеснок. Ей казалось, вышло неплохо.
— Что не так? — голос прозвучал тише, чем хотелось.
— Что не так? — Максим откинулся на спинке стула, скрестил руки. — Вера, песто должен быть нежным, сливочным. А у тебя кислятина. Ты вообще пробовала это перед подачей?
Она медленно опустила сумку на пол. Скинула туфли. Прошла к столу, села напротив. Взяла вилку, попробовала из своей тарелки. Чуть кисловато, да. Но съедобно. Нормально.
— Пробовала. Нормально, — сказала коротко.
— Нормально? — он усмехнулся. — Ты даже готовить разучилась. Раньше хоть старалась что-то приличное сделать, а теперь кидаешь в кастрюлю первое попавшееся и думаешь, что сойдет.
Вера положила вилку. Посмотрела на него долго, тяжело. Максим сидел в мятой футболке, волосы растрепаны, на столе перед ним ноутбук с графиками криптовалюты. Он весь день провел в этом кресле. Весь день.
— Я двенадцать часов отработала, — медленно, по слогам. — Сдавала отчеты. Пришла и сварила ужин. А ты что сделал сегодня?
Максим дернулся, будто она влепила пощечину.
— Я работал! Ты вообще понимаешь, что такое фриланс? Я мониторил рынок, анализировал проекты, общался с потенциальными заказчиками!
— С какими заказчиками, Максим? — она наклонилась вперед, оперлась локтями о стол. — Последний проект у тебя был два месяца назад. Я плачу за квартиру. За еду. За интернет, в котором ты сидишь со своими графиками. Ты хоть раз за месяц мусор вынес без напоминания?
Лицо его покраснело. Он вскочил так резко, что стул качнулся.
— Понял! Значит, теперь ты мне в лицо кидаешь, что больше зарабатываешь? Я просто в паузе, понимаешь? Рынок нестабильный, надо переждать!
— Третий месяц пережидаешь, — она не повысила голос, но слова резали. — А я вкалываю на двоих. На работе и дома. Готовлю, стираю, убираюсь. А ты сидишь тут и критикуешь песто.
Максим стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Потом наклонился через стол, и в глазах мелькнуло что-то мелкое, обиженное, детское.
— Знаешь что? — голос стал тише, но злее. — Моя мама никогда так не поступала. Она всегда была дома, всегда готовила как надо, следила за порядком, за семьей. Она умеет создавать уют, а не носиться как угорелая за копейками. Она настоящая женщина. А ты…
Он замолчал, но Вера услышала недосказанное. Услышала в сотый раз.
— Договаривай, — тихо.
— Моя мама лучше тебя во всём! — крикнул он, и голос сорвался. — Она единственная женщина, которая меня по-настоящему понимает и ценит!
Вера встала. Медленно обошла стол. Взяла его телефон с дивана. Вернулась, положила аппарат между ними на столешницу. Максим смотрел на неё непонимающе.
— Позвони ей, — сказала она ровно.
— Что?
— Позвони маме. Сейчас. Скажи, что переезжаешь к ней. Навсегда.
Максим растерянно моргнул, потом усмехнулся — нервно, неуверенно.
— Ты что, издеваешься?
— Нет, — Вера скрестила руки на груди. — Раз она лучше меня. Раз она тебя ценит. Езжай. Я не держу. Звони прямо сейчас.
— Да запросто! — он схватил телефон, руки дрожали. — Сейчас позвоню, и ты услышишь, как она меня примет!
Разблокировал экран, нашел контакт «Мама». Ткнул пальцем. И тут Вера протянула руку.
— Громкую связь включи, — сказала она спокойно. — Чтобы я тоже услышала, как тебя ждут.
Максим на секунду замер, потом демонстративно ткнул в значок динамика. Положил телефон на стол между ними. Длинные гудки заполнили кухню. Вера стояла неподвижно, глядя на экран. Максим облизал губы, выпрямился, готовясь к триумфу.
Трубку взяли на пятом гудке.
— Максим? — голос Татьяны Олеговны звучал сухо, без радости. — Что случилось?
— Мам, привет, — он попытался изобразить легкость, но голос дал трещину. — Слушай, я тут решил… можно мне к тебе переехать? Ну, насовсем.
Пауза. Долгая, тягучая, тяжелая. Вера видела, как Максим бледнеет.
— Как это — насовсем? — в голосе матери появилась сталь. — Максим, ты в своем уме вообще? У меня нет для тебя места.
— Мам, как это нет? — он попытался засмеяться, вышло жалко. — У меня же комната была всегда…
— Твоя комната занята, — отрезала Татьяна Олеговна. — Я там рассаду развела, на всех подоконниках. Завтра девочки из клуба садоводов придут, будем саженцами обмениваться. Некуда мне тебя селить, Максим. И потом, у тебя квартира есть, жена. Что за детский сад?
— Но ты же говорила, что я всегда могу…
— Я говорила — в гости можешь приехать. На выходные. Не переезжать в тридцать восемь лет обратно! — голос стал холоднее ледяной воды. — У меня своя жизнь, Максим. Я не собираюсь снова нянчиться с тобой. Ты взрослый мужчина, разбирайся со своими проблемами сам. И жену свою цени, пока она тебя терпит.
Он схватил телефон, отключил громкую связь, прижал к уху.
— Мам, подожди, ты не поняла, мне правда нужно… — голос сорвался на шепот.
Но в трубке уже звучали короткие гудки. Татьяна Олеговна сбросила. Максим стоял с телефоном в руке, глядя в пустоту. Лицо серое, губы дрожат, глаза стеклянные.
Вера смотрела на него без жалости. Она видела не мужа — испуганного ребенка, который только что узнал, что никому не нужен. Что мама не ждет с распростертыми объятиями. Что рассада важнее.
— Ну что? — спросила она тихо. — Поедешь?
Максим дернулся, будто его толкнули. Швырнул телефон на стол. Развернулся к ней, и в глазах вспыхнула ярость — не на мать. На Веру.
— Это ты виновата! — голос взвился до визга. — Ты заставила позвонить! Ты все разрушила, ты спровоцировала специально!
Вера рассмеялась. Коротко, зло, без капли радости.
— Я разрушила? — она шагнула к нему, он отступил к стене. — Максим, нечего было разрушать. Ты сам все уничтожил, когда в сотый раз поставил меня ниже мамы. Когда сел на шею и свесил ноги. Я просто дала тебе зеркало. Показала, кто ты на самом деле. И кто ты для своей драгоценной мамочки.
— Заткнись! — он шагнул вперед, попытался нависнуть, запугать размером. Вера не отступила.
— Рассада, Максим, — она говорила медленно, вбивая каждое слово. — Рассада на подоконнике важнее тебя. Клуб садоводов важнее. Она даже слушать не стала, что случилось. Потому что ей все равно. Ты был нужен, пока был удобным — маленьким, послушным, зависимым. А теперь ты просто помеха её жизни.
Максим замахнулся, но не ударил. Рука повисла в воздухе, дрогнула, опустилась. Он развернулся, рванул к двери, схватил куртку. Остановился на пороге, обернулся. Хотел сказать что-то режущее, последнее, убийственное. Но в глазах только вода, а во рту пусто.
Дверь хлопнула. Вера осталась одна.
Она стояла несколько минут неподвижно, слушая тишину. Потом подошла к столу, взяла его тарелку с нетронутой пастой. Медленно, методично вынесла в раковину. Включила воду. Смыла соус, макароны, его претензии, его вечные сравнения. Помыла тарелку, вытерла, убрала в шкаф. Потом взяла свою — тоже нетронутую. Вылила и ее.
Села за стол. Посмотрела на телефон — тишина. Ни звонков, ни сообщений. Максим не писал. Скорее всего, сидел сейчас в машине или забился в кафе, жалел себя, проклинал ее, обвиняя во всем. Или звонил приятелям, рассказывал, какая она жестокая.
Ей было все равно.
Вера встала, прошла в ванную, включила душ. Горячая вода смывала усталость, напряжение, многолетнюю привычку терпеть и молчать. Она стояла под струями, пока кожа не покраснела, пока в голове не стало пусто и светло.
Вышла, завернулась в халат, посмотрела на себя в зеркало. Круги под глазами, осунувшееся лицо, первые морщинки. Но в глазах что-то новое — не злость, не обида. Облегчение. Будто сняли тяжеленный рюкзак, который она тащила годами, не замечая, как он впивается в плечи и гнет спину.
Она прошла в спальню, легла на кровать, не зажигая свет. За окном шумел вечерний город — машины, голоса, чья-то музыка. Жизнь продолжалась. Её жизнь тоже продолжалась — без Максима, без сравнений, без вечного ощущения, что она недостаточно хороша.
Телефон так и не зазвонил.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!
