— А почему моей дочери нет за столом? — прогремел голос отца, когда он переступил порог нашей питерской квартиры. Стол ломился под тяжестью угощений. Ёлка сверкала, отражая огни в хрустале, а его дочери здесь не было.
— А я ее выгнал, — ухмыльнулся муж. — Бесит мою маман. Свекровь сидела рядом, словно восседала на троне победителя. Мой тихий, обычно невозмутимый отец, молча достал телефон. То, что он сделал в следующее мгновение, навсегда стерло самодовольную усмешку с лица свекрови.
А началось все за два дня до этого. 29 декабря, утро, меня разбудили настойчивые тычки в плечо. Артём тряс меня, требуя немедленно встать и собираться на вокзал. Его мать, Галина Петровна, снизошла до того, чтобы из Пскова прибыть и встретить Новый год с нами.
И, как объяснил муж, натягивая свитер, благоверная жена должна встречать свекровь лично, с поклоном. Я взглянула на часы. Восемь утра. За окном еще кромешная тьма, а поезд прибывает только в 9:30. — Артём, мы доедем за полчаса, — попыталась я воззвать к его здравому смыслу, но муж уже метался по квартире, собирая вещи с таким рвением, словно встречал не мать, а самого министра.
Через сорок минут мы уже продирались сквозь предновогодние пробки по Невскому проспекту, и я в который раз поймала себя на мысли, что Артём говорит о матери с придыханием, словно речь идет о небожителе, сошедшем на землю. За три года брака я изучила свою свекровь вдоль и поперек. Пятьдесят шесть лет, экономист в строительной фирме, дважды в неделю бассейн, регулярные вояжи в Турцию, и непрекращающиеся жалобы на слабое здоровье при каждом удобном случае.
На перроне Галина Петровна появилась с таким торжественным видом, будто только что вернулась с орбиты, окинула меня оценивающим взглядом и сдержанно кивнула, отметив мой «замученный вид». Артём тут же бросился обнимать мать, забыв про жену, которой достались две огромные сумки с домашней снедью, привезенные свекровью, словно в Питере все магазины вымерли. Уже в машине установилась привычная расстановка сил.
Свекровь восседала на переднем сиденье, словно королева на троне. Я ютилась сзади, а Артём включил печку на максимум после первой же материнской жалобы на сквозняк из приоткрытого окна. — Сыночек, ты же знаешь, у меня здоровье не железное, — протянула Галина Петровна. И я мысленно поставила галочку. Свекровь пошла с козырей.
Наша квартира на Петроградской стороне, трешка с видом на Неву, встретила свекровь запахом свежей выпечки и хвои. Я драила её весь вчерашний вечер, вылизывала каждый угол до блеска, но Галина Петровна прошествовала по комнатам с видом санитарного инспектора, провела пальцем по карнизу и торжественно изрекла: — Пыль!
Артём в это время развалился на диване с телефоном, мастерски притворяясь, что его это не касается. — Маринка, а что это у вас шторы какие-то блеклые? И паркет местами поскрипывает. Вот раньше хозяйки за домом следили, как положено.
Галина Петровна обосновалась на кухне, заняв стратегическую позицию на табуретке у окна, откуда ей было удобно контролировать каждое мое движение. Готовя обед под её бдительным оком, я чувствовала себя подопытным кроликом. Каждое мое действие комментировалось и критиковалось. Курицу я разделывала не по науке, помидоры взяла какие-то водянистые, перца насыпала, как на троих.
А когда я начала резать огурцы для салата, услышала тяжелый вздох за спиной. — Вот у соседки моей Зинки невестка просто золото! И готовит так, что пальчики оближешь. И в квартире у неё чистота почти музейная, и с Зинкой ладит, как с родной матерью.
Я прикусила язык, сосредоточившись на салате. Артём все так же торчал в гостиной, изображая глухоту. За обедом Галина Петровна продолжила сравнительный анализ всех невесток Пскова, из которого следовало, что я безнадёжно проигрываю по всем статьям. После десерта я сбежала на кухню под предлогом мытья посуды, и позволила себе на секунду закрыть глаза и представить, что свекровь уже укатила восвояси.
Четырнадцать дней, напомнила я себе. Всего четырнадцать дней нужно это выдержать. На следующее утро, 30 декабря, я проснулась от звука хлопающей дверцы холодильника. Галина Петровна проводила инвентаризацию продуктов. Выйдя на кухню, я застала её с моим блокнотом в руках, где было расписано новогоднее меню.
— Маринка, и что это за меню ты тут накалякала? Оливье, селёдка под шубой, греческий салат. Да это же как в заводской столовке! А где холодец? Где заливное? Где нормальная буженина домашняя? Свекровь взяла ручку и начала яростно вычеркивать мои пункты, заменяя их своими.
— Галина Петровна, я уже продукты закупила под эти блюда, — попробовала я возразить, но она отмахнулась от меня, будто от назойливой мухи. — Греческий салат на Новый год — это вообще что за мода такая? Индейку твою меняем на гуся с яблоками, студень — обязательно! Пирожки — минимум трёх видов, и никакой магазинной икры. Сами баклажанную накрутим!
В этот момент на кухню ввалился заспанный Артём. Я посмотрела на него с надеждой, но он только чмокнул мать в щёку и выдал: — Мам, ну ты же у нас профи по праздничным столам, тебе виднее.
Внутри меня все сжалось от обиды. Я наблюдала, как свекровь деловито кромсает моё меню, превращая уютный семейный праздник в кулинарный кошмар, а мой благоверный стоит рядышком с видом примерного сыночка. В ванной я плеснула в лицо холодной воды, разглядывая своё отражение. Осунувшееся лицо, потухший взгляд, плотно сжатые губы.
Достав телефон, я набрала папин номер, просто чтобы услышать его спокойный голос. — Мариш, что-то случилось? Папа всегда чувствовал моё настроение, даже по телефону. — Да нет, пап, просто к празднику готовимся, — я старалась говорить бодро. — Если что, ты знаешь, я рядом. — В его голосе прозвучала та самая отцовская интонация, от которой сразу становилось легче.
Вечером я попыталась поговорить с Артёмом, когда мы остались вдвоём в спальне. Галина Петровна отправилась смотреть очередную серию своего сериала, дав нам небольшую передышку. — Артём, послушай, твоя мама весь список переделала. Я же старалась, продумывала, продукты закупила, — начала я, но муж скривился, словно у него зуб заболел.
— Марин, ну что ты заводишься? Мать как лучше хочет. Праздничный стол, чтобы был. Потерпи пару недель, делов-то! Он даже не смотрел на меня, листая ленту в телефоне. — Ты раньше другим был, — вырвалось у меня, и Артём наконец оторвался от экрана. — Это как это другим? Что, мать родную послать должен? Извини, что я не как некоторые, родителей уважаю! — в его голосе засквозили неприятные нотки.
Я молча вышла из спальни. Устроившись на кухне с кружкой чая, я смотрела в окно на заснеженную Неву и размышляла о том, что с каждым приездом свекрови Артём словно превращается в другого человека: из мужа — в маменькиного сынка на коротком поводке, а я – в прислугу, которая должна молча исполнять приказы и радоваться критике.
Утро 31 декабря началось в шесть утра. Предстояло изготовить девять блюд по списку Галины Петровны. Я двигалась по кухне на автопилоте, поставила вариться свиные ножки для холодца, рецепт которого пришлось выискивать в интернете, чистила овощи для салатов, замесила тесто на пирожки. К 10 утра явилась свекровь в цветастом халате с чашкой кофе в руке и расположилась на своём наблюдательном пункте.
— Картошку-то покрупнее руби для оливье. И почему это огурцы магазинные? Я же Артёмке говорила, на Сытном рынке бочковые взять надо было.
Её голос буравил мне мозг, пока я методично шинковала овощи. — И майонез чтобы домашний был, покупная эта химия в праздник не годится, — продолжала Галина Петровна, наблюдая, как я откупориваю банку «Провансаля». — У меня нет времени майонез взбивать, — ответила я, стараясь говорить ровно. — А вот у Зинкиной невестки время всегда находится, потому что она всё заранее планирует, а не в последний день носится как угорелая.
Артём материализовался около полудня, свежий и отдохнувший. Окинул взглядом кухню, заставленную кастрюлями, чмокнул мать в щёку и заявил, что мчится за шампанским и приличными салфетками, потому что мои — как в общепитовской забегаловке. Оставшись наедине со свекровью, я продолжала готовить, ощущая, как усталость пропитывает каждую клеточку тела.
Ноги гудели от бесконечного стояния, спину ломило от наклонов над столом, а в ушах звенело от ее непрекращающихся замечаний. К четырем часам дня основная часть блюд была готова. Я выпрямилась, разминая затёкшую поясницу, и заметила, как Галина Петровна пробует оливье специальной ложечкой.
— Пресноватый какой-то у тебя получился, — вынесла она вердикт, причмокивая. Внутри меня будто что-то переключилось. Я вкалывала с шести утра, переделала всё под её требования, выложилась без остатка, но всё равно оказалось плохо. — Это мамин рецепт. Салат всегда получается как надо, — в моем голосе появилась сталь.
— Ну, у всех мамок разный уровень готовки, — парировала свекровь с ухмылочкой и потянулась к селёдке под шубой. Попробовав, она скорчила страдальческую мину. — Ой, нет, это я точно есть не буду. У меня желудок нежный.
— Может, вам что-то другое приготовить? — спросила я, из последних сил сохраняя спокойствие. — Ах, ты ещё и огрызаешься! Артём! Артёмушка! — Галина Петровна взвыла, и через секунду в кухню влетел муж с пакетами. — Мам, что случилось? — Он бросил покупки на стол, переводя взгляд с матери на меня.
— Твоя жёнушка меня оскорбляет! Я просто сказала, что селёдочка какая-то не такая, а она мне такое выдала, я даже повторить не могу! — Свекровь всхлипнула, промокая совершенно сухие глаза салфеткой.
— Марина, в чем дело? — Артём повернулся ко мне, и я увидела в его глазах гнев. — Я предложила приготовить другое блюдо, если селёдка под шубой не пришлась Галине Петровне по вкусу. И все. — Внутри меня поднялась буря. — Вот слышишь, как она со мной разговаривает? Будто я тут чужая, будто не имею права сказать про еду, которую мне предлагают…
Свекровь сорвалась в рыдания, судорожно хватаясь за сердце, будто пытаясь удержать его от предательства. “Марина, проси прощения у мамы!” – голос Артёма резанул приказом, словно лезвием по стеклу. За что? За невинное предложение приготовить другое блюдо? В голове не укладывалось происходящее.
“Извинись! Сейчас же!” – он буравил меня взглядом, чужим, ледяным, будто смотрел на незнакомку. “Я не стану извиняться за то, чего не делала”, – твёрдо ответила я, глядя мужу прямо в глаза, ища в них хоть искру понимания. Его лицо исказилось, словно маска, высеченная из камня. Такого Артёма я не видела за три года брака. “Тогда вали отсюда! В спальню! За праздничным столом тебе не место!”
Слова упали между нами, как гранитные глыбы, перекрывая кислород. Что-то сдавило горло, перехватило дыхание. “Слышала, что сказал? Марш в комнату! Будешь там сидеть, пока не научишься старших уважать”. Я перевела взгляд на Галину Петровну и уловила мимолётную победную усмешку, скользнувшую по её лицу, как тень, тут же спрятанную за страдальческой гримасой.
Потом посмотрела на мужа. Он стоял, скрестив руки на груди, непроницаемый, словно сфинкс. Развернувшись, я вышла из кухни, ощущая, как предательски подгибаются ноги. В голове пульсировала одна мысль: этого не может быть. Это абсурдный, кошмарный сон. Мой муж… не мог выгнать меня из-за новогоднего стола, который я готовила целый день.
В спальне я опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной двери. Горло жгло от подступающих рыданий, но я не дала им вырваться. Это было бы признанием поражения. За дверью слышались приглушенные голоса, звон посуды, потом вкрадчиво заиграла музыка. Они накрывали стол на троих. Время тянулось мучительно медленно, словно патока. В десять вечера донёсся звон бокалов.
Первый тост. Галина Петровна заливисто хохотала над какой-то шуткой Артёма. Они веселились, праздновали, пока я сидела в комнате, словно провинившаяся школьница. Унижение жгло изнутри, переплетаясь с обидой и яростью, как ядовитые змеи. В одиннадцать раздался звонок в дверь. Я узнала голос Артёма. И вот знакомый силуэт, знакомые шаги в коридоре.
Папа пришёл, как обещал, с подарками. Тихонько приоткрыв дверь спальни, я выглянула в коридор. Отец стоял в прихожей с большим пакетом в руках, улыбался, но улыбка тут же угасла, словно свеча на ветру, когда он увидел заплаканное лицо дочери и домашнюю одежду. “А почему моей дочери нет за столом?” – спросил он, и в его голосе прорезалась та самая интонация, которую я помнила с детства, интонация человека, который не терпит несправедливости.
“А она в другой комнате” – Артём говорил с вызовом, даже с гордостью, словно совершил подвиг. “Она моей матери не угодила”. “Правильно сделал! Надо уметь жён на место ставить, а то совсем оборзели,” – подхватила Галина Петровна, восседая за столом с бокалом шампанского в руке. Папа молча поставил пакет с подарками на тумбочку, достал телефон и набрал номер.
Все замерли, наблюдая за ним. “Игорь Николаевич беспокоит. Да, с наступающим. Слушай, помнишь Светлану, риэлтора? Передай ей, что квартира на Петроградской освободится к десятому января. Да, та самая, трёхкомнатная. Пусть начинает искать арендаторов. Сколько? Думаю, сто тысяч. Нормально для такого района. Да, после праздников займёмся”.
Он спокойно убрал телефон в карман и посмотрел на Артёма, который стоял с отвисшей челюстью, как нашкодивший мальчишка. “Вы что творите?” – выдавил из себя мой муж. “Сдаю свою квартиру в аренду”, – папа говорил ровным, ледяным тоном. “Квартира на меня оформлена, если запамятовал. Я передал её вам в пользование, как молодой семье. Но раз семьи больше нет, квартира возвращается мне”.
“Да вы что! Это наша квартира! Мы тут три года живём!” Артём побагровел, на лбу выступила испарина. “Могу и делаю. Бумаги у меня, квартира моя. К десятому января, чтоб освободили. Так что вещички собирайте”. “Это беззаконие! В суд подадим!” – взвизгнула Галина Петровна, подскакивая со стула, как ужаленная.
“Подавайте. Суд подтвердит, что квартира в моей собственности, а вы можете съезжать хоть сейчас, хоть после праздников, но не позже десятого”. Папа повернулся ко мне, и его лицо смягчилось. “Маришка, собирайся, поехали домой”. Я кивнула, чувствуя, как внутри распускается тугой узел многолетней боли и унижений. Быстро закинула в сумку самое необходимое: документы, ноутбук, кое-какую одежду. Остальное заберу потом.
Папа помог мне надеть пуховик, застегнул молнию, как в детстве. “Марина, ты что, реально сваливаешь? Из-за такой фигни?” Артём попытался схватить меня за руку, но папа преградил ему дорогу, словно каменная стена. “Не трогайте мою дочь. Вы свой выбор сделали, когда выставили её из-за стола в новогоднюю ночь”. Мы вышли, и дверь хлопнула, отрезая вопли Галины Петровны о произволе и беспределе.
В лифте я прислонилась к стенке, ощущая странную лёгкость, будто скинула с плеч неподъёмную ношу. “Пап, ты правда с квартирой это серьёзно?” – спросила я, когда мы сели в его старенькую, но надёжную Шкоду. “Абсолютно. Знаешь, я не зря дарственную не оформлял. Интуиция, что ли? Но мне твоя Галина Петровна с первой встречи не глянулась. Решил подстраховаться на всякий пожарный”.
Он завёл мотор, и мы покатили по ночному Петру. Новый год встречали у папы на Васильевском. Его небольшая, но уютная двушка с видом на залив встретила меня запахом мандаринов и ёлки. На столе простая еда: колбасная нарезка, помидорчики, огурчики, папино коронное жаркое, никаких фаршированных гусей и заливного. Под бой курантов подняли бокалы, и тут меня прорвало.
Слёзы полились ручьём от облегчения, благодарности, усталости. Папа обнял, гладил по голове, как маленькую. “Всё образуется, Маришка. Вот увидишь”. Телефон завибрировал. Сообщение от Артёма: “Мать к соседке ушла праздновать. Давай вернись, поговорим нормально”. Я просто выключила звук, не стала блокировать. Пусть пишет в пустоту. Заснула в своей старой комнате, которую папа сохранил в неприкосновенности.
Впервые за несколько дней спала без кошмаров. Утром первого января телефон надрывался. Двадцать семь пропущенных от Артёма, куча сообщений. Сначала уговаривал вернуться, потом требовал, потом грозился. Последнее: “Твой папаша совсем страх потерял”. “Я из своего дома не съеду”.
“Посмотрим”, – философски заметил папа за завтраком. “Игорь уже Светлане передал. После праздников начнём показы”. Вечером второго января в дверь позвонили. На пороге маячил Артём, небритый, помятый, в мятой рубашке, с красными, воспалёнными глазами. “Марина, поговорить надо”. Он попытался войти, но папа преградил ему путь.
“Говорите здесь. Это наши с женой дела. С бывшей женой”, – поправила я, выходя в коридор. Сели на кухне. Артём нёс какую-то околесицу про то, что погорячился, что мать довела, что не надо из-за ерунды семью ломать. Но когда я спросила, готов ли он сказать матери, что она была неправа, он замялся. “Марин, ну она же мать моя, всё-таки”.
“А я кто была?” Я поднялась из-за стола. “Если сейчас не вернёшься, все, конец! Умолять не буду!” Он тоже встал, глаза метали злобные молнии. “Значит, конец”, – ответила я спокойно. Артём вцепился мне в запястье. “Вы ещё попляшете! Я адвокатов найму, отсужу квартиру”. Папа подошёл, разжал его пальцы, словно у нашкодившего кота.
“Выметайся и чтобы духу твоего тут не было!” Пятого января поехали в квартиру на Петроградской. Я за вещами. Папа – договор с арендаторами подписывать. То, что мы увидели, заставило папу достать телефон и начать снимать. Артём устроил настоящий разгром. Повсюду валялись пустые бутылки, окурки, разбросанные шмотки.
На стенах маркером нацарапаны угрозы. В раковине башня из грязной посуды воняла кислятиной. “Это моя хата! Ещё поплачете!” – красовалось на стене в коридоре. Из спальни вылез Артём. Всё в той же мятой рубашке, с мутным, ничего не выражающим взглядом. “А! Припёрлись! Марина, последний шанс! Останься, все прощу!”
Уборку оплатите из своего кармана”, – равнодушно констатировала я. Папа методично фотографировал каждую надпись, каждую разбитую вещь. “Залога не хватит. В суд подам за порчу имущества”. К вечеру квартиру отдраили клинеры. Седьмого января заехали новые жильцы. Молодая семья с ребёнком. Артём к тому времени свалил к матери в Псков.
Шестого января раздался звонок от Галины Петровны. Я не хотела брать трубку, но любопытство пересилило. “Ты семью разрушила! Из-за тебя мой сын теперь на раскладушке в моей однушке ночует! Ответишь за все, змея!” – орала она в трубку. “Ваш сын сам всё разрушил, когда выгнал меня в новогоднюю ночь”, – ответила я и отключилась.
Десятого января позвонил незнакомый номер. Представились адвокатом Артёма и сообщили о намерении подать иск о признании права собственности на квартиру. “Передайте клиенту: ждём в суде, – спокойно ответил папа. – И напомните про компенсацию ущерба. У нас фотки есть, смета от клининга тоже”. Двадцатого января пришла повестка. Суд назначили на пятнадцатое февраля.
Я места себе не находила. Вдруг есть лазейка? Вдруг суд примет сторону Артёма? “Да не дрейфь, – успокаивал папа. – Квартира на мне записана, все платёжки с моих счетов, дарственной не было. Да ещё его художества с погромом предъявим. Это тысяч на пятьдесят потянет”. Пятнадцатое февраля. Зал суда.
Артём сидит с адвокатом. Рядом Галина Петровна, вся в черном, губы поджаты в ниточку. Адвокат долго вещает про устную договорённость, три года совместного проживания, квартиру как свадебный подарок. Галина Петровна выступает свидетелем. Клянётся и божится, что слышала, как мой отец обещал квартиру молодым. Судья задаёт ключевой вопрос: “Есть ли документы, подтверждающие передачу права собственности?”
Адвокат мнётся: документов нет. Зато есть свидетельские показания. Папин юрист встаёт, выкладывает на стол пачку бумаг: свидетельство о праве собственности, квитанции об оплате коммуналки, банковские выписки. Потом достаёт распечатки фотографий погрома. “Ваша честь, просим также рассмотреть встречный иск о возмещении ущерба, причинённого ответчиком. Вот акт оценки. Вот счета от клининговой компании”.
Галина Петровна вскакивает: “Это обман! Они сговорились!” Судья стучит молоточком, призывая к порядку. Решение выносится быстро. В иске Артёма отказать, встречный иск удовлетворить, взыскать с ответчика пятьдесят две тысячи рублей. Артём сидит, уткнувшись взглядом в пол. Он не только квартиру проиграл, ещё и платить должен.
Галина Петровна продолжает вопить про несправедливость, пока пристав не пригрозил вывести её из зала суда. Через неделю я столкнулась с Галиной Петровной. Она поджидала меня у подъезда с какой-то папкой. “Поговорить надо”, – сказала она неожиданно спокойно. “Нам не о чем говорить”. “Я готова всё забыть. Давай договоримся”. Она раскрыла папку. “Восемь миллионов за квартиру. Налом. Без вопросов”.
“Квартира стоит девятнадцать миллионов по рынку. Ваши восемь — это не предложение, а плевок в лицо. Да и ваш ненаглядный сыночек должен моему отцу пятьдесят две тысячи по решению суда. Так что, это вы в долгу перед нами.” Она застыла, рот приоткрыт, не в силах вымолвить ни слова. Впервые за всё время нашего знакомства эта великая и ужасная Галина Петровна утратила свою царственную речь.
“Счастливо оставаться.” Я обошла её, словно препятствие, и направилась домой. Она даже не обернулась — знала, что проиграла всухую. Вечером рассказала отцу про встречу. Он усмехнулся: “Молодец. Чистый инженерный расчёт. Конструкцию на прочность проверила — выдержала.” И я рассмеялась — впервые за два месяца по-настоящему от души. В марте нашла себе студию в самом сердце города.
Доходы от аренды позволяли не спешить с поисками работы, спокойно обустраивать новое гнездо. Артём исправно переводил компенсацию частями. Видать, занимал у маменьки. В апреле подала на развод. Артём проигнорировал заседание, и нас развели заочно. Стою у окна своей квартиры, любуюсь весенним Петербургом. Каналы освободились от ледяного плена. По Фонтанке проворно скользят катера.
Звонит телефон. Отец зовёт на открытие навигации — мосты посмотреть. “Через час буду” Отвечаю, и улыбка сама собой расцветает на лице. Одна жизнь завершилась, другая начинается. И эта жизнь — целиком и полностью моя.
_____
Не забудьте поставить лайк. Спасибо.
