Галина Петровна сидела на кухне и с наслаждением слушала тишину. Тишина в наше время — товар дефицитный, подороже гречки в кризис или сезонной клубники в январе. На плите мирно доходил борщ — не «тот самый, мамин», жирный, с плавающими островами сала, а ее собственный: постный, с красной фасолью, чесночком и щепоткой сушеного базилика. Именно такой, как она любила.
В свои пятьдесят два Галина наконец-то чувствовала, что жизнь вошла в колею. Десять лет назад она успешно, хоть и нервно, развелась с мужем Олегом. Пять лет назад выплатила ипотеку за эту «двушку» в спальном районе, где из окон виден не только соседний дом, но и кусок парка. А год назад выдала замуж дочь Алису и наконец-то зажила в режиме «разумного эгоизма».
Это сладкое слово — свобода. Хочешь — халву ешь, хочешь — пряники. Хочешь — ходишь весь день в халате и с маской из огурцов на лице, и никто не спросит: «Где ужин, мать?» или «А где мои синие носки?». Галина даже мебель переставила так, как ей удобно, а не так, чтобы «гостям было где сесть». Кресло у окна, торшер, столик для ноутбука. Идеально.
Идиллию разрушил звонок в дверь. Не деликатный «дзынь», а настойчивый, требовательный вой, словно звонили не в квартиру, а в набат на пожарной каланче. Кто-то вдавил кнопку звонка и держал её, явно наслаждаясь эффектом.
Галина нахмурилась. Доставка? Вроде ничего не заказывала, пенсия только через неделю, зарплата за подработку тоже. Соседка снизу, баба Нюра? Так вроде не топили никого, стиралка выключена, музыка не играет. Она пошаркала в прихожую, поправляя сбившийся тапок, глянула в глазок и замерла. Сердце предательски екнуло и ушло куда-то в район пяток, холодея по пути.
За дверью, заполнив собой всё пространство лестничной площадки, в окружении трех клетчатых сумок типа «мечта челнока» и одного приличного чемодана на колесиках, стояла Зинаида Игнатьевна. Бывшая свекровь. Женщина-монумент, женщина-легенда, чья способность выносить мозг на молекулярном уровне должна изучаться спецслужбами.
Галина открыла дверь. Не открыть было нельзя — Зинаида Игнатьевна обладала аурой, способной прожигать замки и плавить совесть.
— Здравствуй, Галочка, — трагическим шепотом произнесла гостья.
Вид у нее был такой, будто она только что пережила штурм Зимнего, причем в роли обороняющейся стороны. Шляпка сбита набок, пальто расстегнуто, в глазах — вселенская скорбь еврейского народа.
— Здрасьте, Зинаида Игнатьевна… — Галина посторонилась, пропуская процессию из сумок и одной грузной женщины. — Что случилось-то? Пожар? Потоп?
Свекровь не ответила. Она втащила последнюю сумку, пнула её ногой в угол, рухнула на пуфик в прихожей и прижала руку к груди (разумеется, к левой, хотя сердце у нее, как подозревала Галина, было сделано из качественного легированного чугуна).
— Нет у меня больше дома, Галя. Выгнал меня сын. Родная кровинушка. Вместе с этой… щукой крашеной. Пусти, Христа ради, переночевать. Мне идти некуда.
Пока Галина наливала чай (хороший, листовой «Эрл Грей», припрятанный для моментов душевного равновесия, которое сейчас рушилось на глазах), Зинаида Игнатьевна обживала кухню. Делала она это по-хозяйски, с размахом.
— Чашки у тебя, Галя, какие-то… с налётом, — заметила она, проводя пальцем по идеально чистой керамике ручной работы. — Содой надо тереть, содой. А не этой вашей химией за бешеные деньги. У тебя вон «Фейри» стоит, ты знаешь, что его потом пятьдесят литров воды смывать надо? А счетчики крутятся.
— Это дизайн такой, Зинаида Игнатьевна. Кракелюр, — соврала Галина, ставя перед гостьей сахарницу. — Рассказывайте, как так вышло? У вас же трешка на проспекте Мира, сталинка, потолки три двадцать, паркет дубовый. Олег, конечно, звезд с неба не хватал, характером в папу покойного пошел, мягкотелый, но мать на улицу выгнать? Не верю.
Зинаида Игнатьевна шумно отхлебнула чай, поморщилась (видимо, недостаточно горячий или недостаточно сладкий) и начала повествование. История эта была достойна пера Шекспира, если бы Шекспир писал сценарии для скандальных ток-шоу на федеральных каналах.
Год назад Олег, которому уже стукнуло пятьдесят, «бес в ребро» поймал знатно. Женился во второй раз. Новая пассия, Леночка, была молода — тридцать два года, зубаста, амбициозна и работала в сфере маникюрного сервиса. Для Зинаиды Игнатьевны маникюрша приравнивалась к дамам полусвета, только с пилкой в руках вместо веера.
— Я ж им, дура старая, дарственную подписала! — взвыла свекровь, откусывая кусок шарлотки, которую Галина испекла вчера. — Они ныли: «Мама, налоги большие, мама, оформим субсидию как молодая семья, если квартира будет на Олеге…». Я и уши развесила. Пожалела сыночку. Думала, старость в покое и уважении встречу. Ага! Встретила!
Она прожевала кусок, смахнула крошки на пол и продолжила с новой силой:
— Вчера Леночка эта заявляет: «Зинаида Игнатьевна, мы детскую делать будем. В вашей комнате. Она самая светлая, окна во двор. А вы пока на дачу поезжайте, там воздух свежий, сосны». На дачу! В ноябре! Галя, ты представляешь? Там же из удобств только ведро эмалированное и календарь за прошлый год с котятами! Там печку топить надо, дрова сырые, щели в окнах в палец толщиной!
Галина слушала и кивала. Ситуация была классическая, как рецепт оливье: ингредиенты разные, а итог один — несварение. Квартирный вопрос не просто испортил москвичей, он их перемолол в фарш.
— Я Олегу говорю: «Сынок, ты что же, мать в ссылку отправляешь?». А он глаза в пол, мямлит что-то про личное пространство, про то, что Леночка нервничает, ей покой нужен. Тьфу! Тряпка! Подкаблучник!
— Зинаида Игнатьевна, это ужасно, — искренне сказала Галина. Ей действительно было жаль старуху, несмотря на все прошлые обиды. Выгнать мать на холодную дачу — это за гранью. — Но почему ко мне? У вас же сестра в Подольске, тетя Тамара. Вы с ней не разлей вода, каждый вечер на телефоне по часу висите.
Свекровь отвела глаза и принялась с удвоенной энергией мешать ложечкой уже растворившийся сахар.
— У Тамары ремонт. Капитальный. Полы вскрыли, пыль столбом, дышать нечем. А у меня бронхи слабые, ты же знаешь. Да и в Подольск я не поеду, там экология плохая, заводы кругом. А ты, Галя, человек родной. Мы с тобой двадцать лет бок о бок жили. Внучка у нас общая, Алисонька. Я же ненадолго. Месяцок-другой перекантуюсь, пока суд да дело, я уже юристу звонила, будем дарственную оспаривать. Сказали, дело верное, раз в заблуждение ввели.
«Месяцок-другой», — эхом отозвалось в голове у Галины. Слово звучало как приговор. Как диагноз. Она посмотрела на свои чистые, светлые стены, на любимый фикус Бенджамина в углу и мысленно попрощалась с покоем.
— Ну где я вас положу? У меня одна комната — моя спальня, вторая — гостиная, она же кабинет. Там диван старый, не раскладывается толком, пружина в бок впивается.
— Ничего, Галя, я неприхотливая, — быстро вставила Зинаида Игнатьевна. — Мне перины пуховые не нужны. Кинь матрас, и ладно. Главное — крыша над головой и человеческое отношение.
Галина вздохнула. Выгнать человека на ночь глядя она не могла. Воспитание не позволяло, да и совесть потом загрызет.
— Ладно. Оставайтесь. Но диван в гостиной реально неудобный.
Первые три дня прошли в режиме холодного нейтралитета. Зинаида Игнатьевна спала до десяти, потом долго занимала ванную, откуда доносились звуки, похожие на брачные игры моржей — она полоскала горло, фыркала, сморкалась и что-то напевала.
Но уже к четвергу Галина поняла: ее дом захвачен. Методично, без объявления войны.
Галина работала библиотекарем, но основные деньги приносил фриланс — она писала тексты на заказ, вела пару групп в соцсетях. Вечера были ее рабочим временем. Но теперь работать стало невозможно.
— Галя, ты опять за компьютером? — Зинаида Игнатьевна вплывала в комнату в шесть вечера, когда Галина только-только ловила музу. — Глаза испортишь. И облучение это… Ты знаешь, что вай-фай мозг сушит? Я читала в газете «Здоровье и жизнь», там профессор писал.
— Мне работать надо, Зинаида Игнатьевна. Это мой хлеб.
— Какой это хлеб? Тыканье по кнопкам. Лучше бы носки вязала, на продажу. Вон у Люси с третьего этажа невестка вяжет, хорошие деньги имеет. А ты сидишь, электричество жжешь.
Экономия стала навязчивой идеей свекрови. Причем экономила она ресурсы Галины.
Как-то вечером Галина вернулась с основной работы и застала свекровь на кухне. Та переливала остатки жидкого мыла из красивого дозатора в какую-то баночку из-под майонеза, разбавляя водой.
— Зачем вы это делаете? — опешила Галина.
— Так густое же! Не смывается! И расход большой, — назидательно подняла палец Зинаида Игнатьевна. — Я разбавила один к трем. На месяц дольше хватит. Копейка рубль бережет!
Галина промолчала, но внутри начало закипать. Она подошла к холодильнику, чтобы достать йогурт. Йогуртов не было. Вместо них стояла кастрюля с чем-то серым.
— А где мои «Даниссимо»? Я четыре штуки вчера купила.
— Ой, Галя, они же просроченные почти были, три дня до конца срока! — всплеснула руками свекровь. — Я их съела, чтобы не пропали. А тебе кашу сварила. Овсяную. На воде. Полезно для желудка, очищает шлаки. Ты поправилась в последнее время, заметила? Бока висят.
Галина закрыла холодильник. Очень медленно. Вдохнула-выдохнула.
— Зинаида Игнатьевна. Я покупаю себе то, что я хочу есть. Пожалуйста, не трогайте мои продукты без спроса.
— Вот те на! — обиженно поджала губы гостья. — Я о её здоровье забочусь, кашу варю, стараюсь, у плиты стою… А мне — «не трогайте». Единоличница ты, Галя. Как была, так и осталась. Поэтому Олег от тебя и ушел. Душевности в тебе нет.
Удар был ниже пояса. Галина проглотила обиду, взяла сумку и ушла гулять в парк. Шел мокрый снег, под ногами чавкала грязь, но это было лучше, чем слушать лекции о своей бездуховности на собственной кухне.
Прошла неделя. Денег стало катастрофически не хватать. Зинаида Игнатьевна ела на удивление много для человека, который постоянно говорил о диетах и вреде переедания.
— Галочка, купи творожку, только не в пачках, а на рынке, развесного, жирненького, — просила она утром. — И сметанки к нему. И рыбки бы красной, омега-3 нужна для сосудов.
Галина покупала. Творог — 450 рублей килограмм, рыба — вообще как крыло самолета. Чеки из магазина «у дома» стали длиннее, чем список грехов человеческих. При этом Зинаида Игнатьевна кошелек свой не доставала ни разу.
— У меня карта заблокирована, что-то там банк мудрит, — туманно объясняла она, уплетая бутерброд с форелью. — Пин-код забыла, надо ехать восстанавливать, а ноги болят, давление скачет. Ты уж прости, Галочка, я потом сочтемся.
Галина скрипела зубами, но платила. Квитанция за коммуналку в этом месяце тоже обещала быть «золотой» — свекровь любила принимать ванну по часу, а свет горел во всех комнатах одновременно, «чтобы не уныло было».
Апофеозом стала суббота. Галина собиралась в парикмахерскую — запись была за месяц, к любимому мастеру.
— Ты куда намылилась? — встретила ее в коридоре свекровь.
— Стричься и краситься.
— Сколько стоит?
— Ну… стрижка две тысячи, окрашивание четыре.
Зинаида Игнатьевна схватилась за сердце.
— Шесть тысяч?! За то, чтобы тебе волосы испортили? Галя! Ты с ума сошла! У меня соседка, Клавдия Ивановна, стрижет за триста рублей. А покраситься можно хной. И полезно, и дешево.
— Я не хочу хной, я хочу мелирование.
— Транжира! — вынесла вердикт свекровь. — Лучше бы эти деньги на еду пустила. У нас мясо кончилось. И порошок стиральный нужен, я твоим «Тайдом» свои шторы перестирала, а то пыльные были.
— Вы стирали шторы? — у Галины дернулся глаз. — Мои шторы? Бархатные?
— Ну да. А что им будет? На 60 градусов поставила, чтоб микробов убить.
Галина бросилась в комнату. Любимые темно-синие портьеры, купленные в «Леруа» за неприличные деньги, висели на сушилке. Они сели. Сантиметров на двадцать. И потеряли цвет, став какими-то плешиво-голубыми.
— Вы… вы испортили шторы, — прошептала Галина.
— Ой, подумаешь! Зато чистые! — отмахнулась Зинаида Игнатьевна. — Подошьешь снизу кружево, будет винтаж. Сейчас так модно.
В парикмахерскую Галина шла, глотая слезы ярости. Она чувствовала себя заложницей. Психологической, финансовой, бытовой.
Вернувшись с новой прической (которую свекровь, конечно, раскритиковала: «Тебя как курицу общипали, да еще и за такие деньги»), Галина решила действовать.
Она позвонила дочери Алисе.
— Мам, привет! Как там бабушка? — голос Алисы был бодрым. — Она мне звонила, жаловалась, что ты ее голодом моришь и заставляешь полы мыть.
— Чего?! — Галина чуть телефон не выронила. — Она палец о палец не ударила! Алиса, послушай. Мне нужно, чтобы ты кое-что узнала. Съезди-ка на проспект Мира, к бабушкиному дому. Посмотри на окна.
— Зачем?
— Просто сделай это. У меня есть подозрения.
Алиса перезвонила через два часа.
— Мам… Ты сидишь?
— Сижу. Говори.
— В общем, я поднялась на этаж. Позвонила в дверь, типа я курьер, ошиблась квартирой. Открыл мужик. В майке, с ребенком на руках. Там шум, гам, запах плова.
— Квартиранты?
— Ага. Я потом у консьержки спросила, у бабы Вали. Она сказала, что Зинаида Игнатьевна квартиру сдала неделю назад. Большой семье из Таджикистана. Говорит, они ей сразу за три месяца вперед заплатили, плюс залог. Сумма там… ну, тысяч семьдесят в месяц, не меньше.
Галина положила трубку. Внутри было пусто и холодно, как в пустом холодильнике после визита саранчи.
Значит, так. Её не выгнали. Никакой «злобной невестки Лены» и «безвольного Олега», выставившего мать на мороз, не было. Вернее, конфликт, может, и был, но Зинаида Игнатьевна обернула его в свою пользу с виртуозностью опытного маклера.
Она сдала свою элитную трешку за отличные деньги. А жить приехала к «безотказной дуре Гале», чтобы сэкономить на съеме и заодно поесть за ее счет. «Копейка рубль бережет».
Галина встала, прошла на кухню. Зинаида Игнатьевна сидела там, доедая последний кусок сыра «Бри», который Галина купила себе к вину.
— О, пришла, — прошамкала свекровь. — Сыр какой-то странный, пахнет носками. Но я съела, чтобы не пропал. Ты в магазин пойдешь? Купи печенья, «Юбилейного». И молока.
Галина села напротив. Посмотрела в эти честные, голубые, старческие глаза.
— Зинаида Игнатьевна, а почем сейчас аренда на проспекте Мира?
Свекровь поперхнулась. Закашлялась, лицо покраснело.
— Что? Какая аренда? О чем ты?
— О той, которую вам заплатила семья квартирантов. За три месяца вперед. Двести десять тысяч рублей, если я правильно считаю. Плюс ваша пенсия.
В кухне повисла тишина. Тяжелая, вязкая. Зинаида Игнатьевна перестала жевать. Её лицо менялось: из жалкой старушки она превращалась в ту самую железную леди, которая когда-то отчитывала Галину за неправильно выглаженные рубашки мужа.
— Шпионила? — зло прищурилась она. — Дочку подослала?
— Узнавала правду. Зачем вы так? Я же вас приняла. Пожалела. Кормила, поила. А вы меня используете как бесплатную ночлежку?
— А что такого?! — взвилась свекровь, грохнув кулаком по столу. — Ты мне, вообще-то, обязана! Я тебе мужа воспитала!
— Которого мы благополучно развели десять лет назад.
— Неважно! Родственники должны помогать! А мне деньги нужны! Мне зубы делать надо, импланты! Ты цены видела? Один зуб — пятьдесят тысяч! А мне весь рот менять! Я что, беззубая ходить должна? А Олег твой — нищеброд, у него и рубля лишнего не выпросишь, всё его грымза забирает. Вот я и решила: сдам квартиру, поживу у родни, накоплю. Тебе что, жалко? Куска хлеба для матери жалко? У тебя вон — двушка, одна живешь, как королева!
Галина посмотрела на нее с каким-то брезгливым удивлением. Это была не просто наглость. Это была философия паразита, возведенная в абсолют. «Мне надо, значит, ты должна».
— Знаете что, — Галина говорила тихо, но в голосе звенел металл. — Мне не жалко хлеба. Мне жалко себя. Своего спокойствия. Своих испорченных штор. И своего уважения к вам, которого больше нет.
— И что? Выгонишь? Старую женщину? На ночь глядя?
Галина достала телефон.
— Время — шесть вечера. Еще светло. Я вызываю вам такси. Бизнес-класс. До гостиницы «Космос». Там номер стоит тысяч пять в сутки, вы себе можете это позволить.
— Не поеду! — Зинаида Игнатьевна скрестила руки на груди. — Я здесь прописана… Ой, нет, не прописана. Но я имею право! Я бабушка твоей дочери!
— Вы гостья, которая засиделась. У вас час на сборы. Иначе я звоню Олегу. И рассказываю ему, как его «бедная мама» нагрела его на эмоции, а сама крутит бизнес с недвижимостью. Думаю, ему будет интересно узнать, что вы не на даче мерзнете, а деньги лопатой гребете. Он ведь, кажется, просил у вас в долг на машину полгода назад? А вы сказали — «денег нет»?
Аргумент про Олега подействовал. Зинаида Игнатьевна знала: сын, конечно, мягкий, но если узнает, что мать его так провела, да еще и при наличии денег — обидится смертельно. А терять запасной аэродром в виде сына ей не хотелось.
Сборы напоминали эвакуацию при пожаре в сумасшедшем доме. Зинаида Игнатьевна металась по квартире, швыряя вещи в чемодан. Она не забыла прихватить с собой начатую пачку чая, половину батона («Я за него платить не буду, это ты купила!») и даже попыталась умыкнуть рулон туалетной бумаги, но не влезло.
Все это сопровождалось монологом проклятий.
— Змея! Я всегда знала, что ты змея! Эгоистка! Чтобы у тебя этот борщ скис! Чтобы тебя с работы уволили! Я всем расскажу! Всему свету расскажу, как ты мать на улицу выгнала!
— Рассказывайте, — спокойно ответила Галина, стоя в дверях комнаты. — Только не забудьте упомянуть про двести тысяч в кармане.
Когда таксист (вежливый парень на «Киа», который даже не подозревал, какой груз ему предстоит везти) забрал чемоданы, Зинаида Игнатьевна обернулась на пороге.
— Ты, Галя, помрешь в одиночестве. И стакан воды тебе никто не подаст.
— Зато этот стакан будет моим, чистым, и никто не будет считать, сколько я воды выпила, — парировала Галина и закрыла дверь.
Щелкнул замок. Раз, два. И еще на ночную задвижку.
В квартире стало тихо. Но это была другая тишина — не пугающая, а звенящая, чистая.
Галина прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, сев прямо на пол в прихожей. Ноги дрожали. Руки тряслись. Все-таки скандалы — это не ее стихия.
Она просидела так минут десять. Потом встала, пошла в ванную. Сгребла с полки баночку из-под майонеза с разбавленным мылом и с наслаждением швырнула ее в мусорное ведро. Достала из шкафчика новый, нераспечатанный флакон дорогого геля для душа с ароматом лаванды.
Потом зашла на кухню. Борщ остыл, но запах стоял божественный. Она налила себе полную тарелку, отрезала ломоть черного хлеба, густо намазала горчицей.
Телефон пискнул. Сообщение от Олега.
«Галь, тут мама звонила… Истерика. Говорит, ты её чуть ли не побила. Она сейчас в гостиницу едет, требует, чтобы я к ней приехал. Что у вас там стряслось?»
Галина усмехнулась. Взяла телефон и набрала:
«Олег, твоя мама — успешный рантье. Спроси у неё про квартирантов на проспекте Мира. И про импланты. А меня в это не впутывай. Я пас. У меня сегодня вечер свободы».
Она отложила телефон экраном вниз. Взяла ложку. Первая ложка борща была идеальной — в меру соленой, острой и горячей.
Завтра надо будет вызвать мастера, сменить личинку замка. На всякий случай. Потому что ключи у свекрови все-таки были, хоть она их и вернула, но мало ли… Сделала дубликат? От неё станется.
Но это будет завтра. А сейчас Галина Петровна сидела на своей кухне, ела свой суп и смотрела на свой фикус. И понимала, что быть «эгоисткой» и «змеей» иногда очень даже приятно. Особенно, когда у тебя в квартире снова пахнет не корвалолом и чужой жадностью, а просто домом.
