— А вы знали, Светочка, что эта кружка стоит как три пачки сливочного масла по нынешним ценам? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал не громче работающего холодильника.
Светлана, золовка, сидела на моей кухне и пила мой коллекционный чай «Молочный улун». На ободке фарфора виднелся жирный след её помады.
— Мариночка, ну что ты такая меркантильная? — Светлана отставила чашку и поправила шаль на плечах, вид у неё был страдальческий. — Это же просто вещи, главное, душевное тепло. Кстати, чай у тебя божественный, у меня на такой денег нет, сама знаешь, в библиотеке платят копейки… А печенье ещё осталось?
Я посмотрела на пустую пачку «Юбилейного», которую купила вчера вечером. Светлана, интеллигентнейшая женщина сорок шести лет, съела полкило за один присест, цитируя при этом Цветаеву.
— Антош, — позвала я мужа, который пытался слиться с обоями в коридоре. — Иди сюда, у нас тут литературный вечер.
Мы только что совершили сделку века, продали мою добрачную студию, продали «бабушатник» Антона, влезли в ипотеку на два миллиона под грабительские 19%, чтобы купить эту просторную трехкомнатную квартиру. Квартира была с историей, здесь жила покойная свекровь, а с ней, незамужняя сестра Антона, Светлана.
— Света съедет сразу после сделки, — уверял меня муж месяц назад, глядя честными голубыми глазами. — У неё жених в Подольске, дело к свадьбе, ей только чемоданы собрать.
На сделке у нотариуса Светлана была сама любезность, подписывала согласие на продажу, так как была прописана, улыбалась, желала нам «детского смеха в этих стенах». И вот мы здесь, коробки не распакованы, а Светлана сидит на кухне в халате и доедает моё печенье.
— Светочка, — я улыбнулась. — А когда Подольск? Жених, наверное, заждался?
Золовка вздохнула, крошки печенья посыпались на её необъятную грудь.
— Ох, Марина… Нет больше жениха, оказался чёрствым человеком, не понял моей тонкой душевной организации. Так что я пока тут, с вами, в своей родной комнатке, не выгоните же вы родную кровь на теплотрассу?
Антон закашлялся, я почувствовала, как внутри меня начинает тикать таймер.
Прошёл месяц. Этот месяц я бы назвала «Хроники коммунального абсурда». Светлана не скандалила, была тихой, вежливой. Каждое утро начиналось с очереди, ровно в 6:45, за пятнадцать минут до моего будильника, Светлана занимала ванную.
— Света, мне на работу к девяти! — стучала я в дверь, пританцовывая с полотенцем.
Из-за двери доносился плеск воды и запах моей морской соли за 800 рублей банка.
— Мариночка, гигиена — это основа здоровья, я же не виновата, что у меня кожа чувствительная, ей нужно отмокать, — отвечал её голос, полный достоинства.
Она выходила через час, распаренная, в чалме из моего махрового полотенца, оставляя после себя лужи на полу. Я влетала туда на пять минут, чистила зубы, опаздывала, вызывала такси по тарифу «Утро, все едут, плати тысячу», и проклинала свою интеллигентность.
Вечерами квартира превращалась в филиал столовой №5. Светлана, экономя свой бюджет, готовила еду из самых дешёвых продуктов. Её коронным блюдом был суп из кильки в томате за 40 рублей банка, запах вареной рыбы, смешанный с ароматом старой тряпки, пропитывал шторы, мои пиджаки и, казалось, даже бетонные стены.
— Света, может, включишь вытяжку? — морщился Антон, приходя с завода.
— Вытяжка шумит, Антоша, у меня от неё мигрень, — кротко отвечала сестра, помешивая бурое варево. — Садись, покушай натуральный продукт, фосфор для мозгов полезен.
Но самым страшным было не это, а то, как она распоряжалась деньгами, вернее, не распоряжалась. В конце месяца я положила на кухонный стол квитанцию за ЖКХ.
— Девять тысяч восемьсот рублей, — озвучила я цифру. — Света, нас трое, с тебя три двести, и за интернет ещё триста.
Золовка округлила глаза за стеклами очков.
— Мариночка, помилуй! Откуда у простого библиотекаря такие деньги? У меня оклад восемнадцать тысяч! Я же только на хлебе и воде живу. А вода… ну я же не виновата, что счётчики так крутят, это всё управляющая компания ворует.
— Ты ванну принимаешь по два часа каждый день! — не выдержала я.
— Так я же не полную набираю… — она поджала губы. — И вообще, квартира ваша, собственники вы, а я здесь на птичьих правах, бедная приживалка. Вы что, с нищей родственницы последнюю рубаху снимите?
Антон, стоявший рядом, потёр шею.
— Марин, ну ладно… У неё правда зарплата маленькая, заплатим, чего уж там.
Я посмотрела на мужа, на его джинсы, которые он носит третий год, на его телефон с треснутым экраном, который он «починит с премии», и на Светлану, которая сидела в своей комнате, и листала каталог ювелирного магазина.
— Хорошо, — сказала я. — В этот раз заплатим, но это в последний раз.
Терпение лопнуло, когда Светлана привела гостей. В субботу, когда я мечтала просто полежать и посмотреть сериал, в нашей квартире материализовались три дамы бальзаковского возраста.
— Это мои коллеги, — прощебетала Светлана. — У нас репетиция хора.
Они пели громко романсы, с чувством, «Отцвели уж давно хризантемы в саду» неслись по коридору, заглушая работающий пылесос, пили мой чай и обсуждали, как нынче дорого жить.
Когда я вышла на кухню, одна из коллег держала в руках мою банку с дорогим кремом для лица.
— Ой, какая текстура! Светка, смотри, твоя невестка буржуйка, такие крема покупает, а ты в штопаных колготках ходишь!
Я молча забрала крем, выставила их за дверь, не слушая возмущенные вопли про «отсутствие воспитания», и сказала Антону:
— Или мы её выселяем, или я подаю на развод.
На следующий день я сидела в кабинете юриста, он посмотрел документы и снял очки.
— У меня для вас две новости, Марина Викторовна, плохая и очень плохая.
— Давайте обе, — я уже чувствовала, как холодеют руки.
— Ваша золовка, Светлана Петровна, в 2004 году отказалась от участия в приватизации этой квартиры в пользу матери.
— И что?
— А то, что согласно статье 19 Федерального закона, лицо, отказавшееся от приватизации, сохраняет за собой право бессрочного пользования жилым помещением, даже при смене собственника.
— То есть… — я поперхнулась воздухом. — Я не могу её выписать?
— Нет, ни через суд, ни через полицию. Она имеет право здесь жить, пока сама не захочет выписаться, или пока не умрет. Вы купили квартиру с обременением, живым, вредным и бессрочным.
— И что делать? Продать квартиру?
— Можно, но с таким жильцом цена упадёт процентов на пятьдесят, вы потеряете миллионы.
Я вышла от юриста с ощущением, что меня ударили мешком с песком. Мы в ловушке, платим ипотеку за квартиру, в которой хозяйкой чувствует себя чужая тётка. Дома Светлана встретила меня с победной улыбкой, видимо, она прекрасно знала законы.
— Что, Мариночка, ходила узнавать, как меня выгнать? — пропела она, намазывая масло на бутерброд. — Зря потратилась на консультацию, я здесь прописана. Это мой дом, и буду здесь жить столько, сколько мне отмерено Господом.
Антон сидел на кухне, обхватив голову руками.
— Марин, ну что нам делать? Она же сестра… Не драться же с ней.
— Драться не будем, — тихо сказала я. — Мы будем думать.
Случайности не случайны. Через три дня я открыла почтовый ящик, чтобы достать очередную пачку счетов. Среди рекламы суши и квитанций за капремонт лежал белый конверт, на имя Светланы, письмо из банка. Уголок был надорван, видимо, зацепился при транспортировке, я не имею привычки читать чужие письма, но тут сквозь прорезь мелькнули цифры, много нулей.
Поднялась в квартиру, положила конверт на стол и включила лампу. Внутри лежала выписка по вкладу «Пенсионный — Надежный процент», на имя моей нищей золовки. Сумма на счете: 3 850 000 рублей, почти четыре миллиона.
Я села на табуретку, глазах потемнело. Эта женщина, которая годами не платила за коммуналку, доедала наши продукты, воровала мой шампунь и плакалась, что у неё нет денег на новые колготки, сидела на четырёх миллионах рублей. Могла купить себе отличную «однушку» в нашем районе, или студию в новостройке, но зачем тратить свои, если можно жить за счент брата?
Вечером я положила выписку перед Антоном.
— Что это? — спросил он устало.
— Это цена любви твоей сестры, посмотри на цифру.
Антон взял листок, читал долго.
— Три миллиона… — прошептал он. — Восемьсот тысяч… Марин, это ошибка какая-то. Она же говорила, что у неё лекарства дорогие, что на пальто копит пять лет…
— Она копит, Антоша, только не на пальто. Она просто паразит, умный, расчётливый паразит, сдает свою совесть в аренду, а живёт на наши деньги. Мы платим ипотеку, отказываем себе в отпуске, ты ходишь в старой куртке, а она — миллионерша.
Антон встал, лицо изменилось, исчезло выражение вечного вины, появилось что-то жёсткое.
— Она дома?
— В библиотеке, будет через час.
— Значит так, — Антон сжал кулаки. — Разговоры кончились, если она такая умная, будем играть по её правилам. Юрист сказал, у неё есть право пользования помещением?
— Да.
— Отлично. Помещением, но не комфортом. Марина, где у нас отвёртка? И разводной ключ.
Когда Светлана вернулась домой с томиком Ахматовой под мышкой, в квартире было подозрительно тихо и холодно. Она зашла в ванную помыть руки, через секунду оттуда раздался визг.
— Антон! Марина! Где унитаз?!
Мы вышли в коридор, я в строительных очках, для антуража, Антон с монтировкой в руках.
— В ремонте, Света, — спокойно ответил муж. — Мы решили начать капитальный ремонт.
— Какой ремонт?! Мне в туалет надо!
— Биотуалет на балконе, — я махнула рукой в сторону лоджии. — Ведро с крышкой, экологично, современно.
— На балконе?! Там же октябрь! Там холодно!
— Ну, ты же закалённая, — усмехнулся Антон. — Кстати, ванну мы тоже демонтировали, и раковину. Будем трубы менять, поставка материалов задерживается… месяца на три, санкции, сама понимаешь.
Светлана побежала в свою комнату. Щёлкнула выключателем, света не было.
— А свет где?!
— Проводка старая, искрит, отключили во избежание пожара. Безопасность превыше всего, Светочка, ты же не хочешь сгореть вместе с томиком Цветаевой?
Она стояла посреди коридора в своей норковой шубе, единственной вещи, на которую не пожалела денег, красная, злая. Маска интеллигентки слетела мгновенно.
— Вы… вы фашисты! Вы не имеете права! Я в полицию позвоню! Участковому пожалуюсь! Вы создаете невыносимые условия!
— Звони, — зевнула я. — Квартира наша, собственник имеет право делать ремонт, улучшаем жилищные условия. А то, что ремонт затянется… ну, денег нет. Мы же бедные, ипотечники, у нас нет трёх миллионов на счетах, как у некоторых.
Светлана замерла, поняла, что мы знаем.
— Это мои деньги! — взвизгнула она. — Я их кровью и потом зарабатывала! На старость!
— Вот и отлично, — сказал Антон ледяным голосом. — Вот на старость и снимай себе жильё или покупай, а здесь лавочка закрыта.
— Я никуда не пойду! У меня право пользования! — заорала она и хлопнула дверью своей тёмной, холодной комнаты.
Началась осада.
Первую ночь Светлана провела в своей комнате, мы слышали, как она ворочается. Интернет мы, естественно, тоже отключили, запаролив роутер. Утром она попыталась прорваться в ванную, но наткнулась на заглушки на трубах, унитаза не было, дыра в полу была заткнута тряпкой. Ей пришлось идти на балкон, октябрьское утро бодрило, плюс четыре градуса, вернулась синяя и злая.
— Я чаю хочу! — потребовала она.
— Плита газовая, отключена, меняем форсунки, — отрапортовал Антон, жуя бутерброд. — Мы вот кофе на туристической горелке варим, хочешь? Пятьсот рублей чашка, капитализм, сестра.
Вечером второго дня мы сняли с петель все межкомнатные двери, включая дверь в её комнату.
— Для циркуляции воздуха, — пояснила я. — Чтобы обои лучше сохли, когда мы их поклеим, через годик.
Светлана сидела на кровати, укутанная в два одеяла, напротив сидели мы с Антоном и смотрели кино на ноутбуке, поедая пиццу. Запах пепперони плыл по квартире, дразня её скупость и голод. «Библиотечные» подруги по телефону советовали ей держаться, но в гости почему-то не звали.
На третий день Антон принёс оконные рамы.
— Света, освободи доступ к окну, завтра будем вынимать стеклопакеты, на реставрацию.
— На улице ноль градусов! — прохрипела она.
— Ну, пленкой затянем полиэтиленовой. Почти не дует, я проверял.
Светлана посмотрела на нас, потом на свои чемоданы, на дыру вместо унитаза. Еее жадность боролась с комфортом, четыре миллиона грели душу, но не грели тело. Перспектива зимовать с плёнкой на окнах и ведром на балконе сломала её.
— Будьте вы прокляты, — сказала она тихо, но отчетливо. — Ироды, родную сестру…
— Вещи собирай, — перебил Антон. — Грузчики платные, если что.
Она съехала на следующий день. Купила «двушку» в соседнем доме, за наличку, оформление заняло два дня, деньги жгли ей ляжку, видимо, очень сильно. На прощание она выкрутила лампочку в прихожей и забрала рулон туалетной бумаги.
— Это я покупала, — буркнула она, запихивая рулон в сумку.
Мы закрыли за ней дверь, Антон сполз по стене на пол и рассмеялся.
— Унитаз… Марин, давай унитаз вернём, я больше не могу в ведро.
— Давай, — я обняла его. — Ты у меня молодец, настоящий мужик.
Мы поставили унитаз на место за двадцать минут, никогда ещё шум набирающейся воды в бачке не казался мне таким прекрасным. Вечером мы сидели на кухне, пили чай и наслаждались тишиной. Никто не шмыгал носом, не пах килькой, не читал стихи загробным голосом. Квитанция за ЖКХ лежала на столе, сумма была та же, но теперь я знала: мы платим за свой покой.
А Светлана? Соседи говорят, она уже написала жалобу в ЖЭК на то, что в её новой квартире слишком горячие батареи, экономит, наверное. Горбатого могила исправит, а жадного — только счётчик на воздух.
Ну а теперь ваша очередь, признавайтесь: кто из вас годами кормил таких вот «интеллигентных сироток» с миллионными счетами в банке? У кого тоже дергался глаз от фраз про «духовность» и «меркантильность», пока родня доедала последний кусок колбасы из вашего холодильника?
Делитесь в комментариях своими лайфхаками: как вы выкуривали наглых приживалок с вашей законной жилплощади? И обязательно перешлите этот текст мужу! Пусть знает: иногда для спасения семьи нужно не терпение, а монтировка и решимость снять унитаз.
Девочки, запомните:
Любовь к родственникам измеряется километрами расстояния между вашими квартирами.
Никогда не позволяйте садиться вам на шею тем, кто прикрывает свою жадность томиком стихов.
И знайте: лучше прослыть стервой в теплой квартире, чем быть «хорошей девочкой» с нервным тиком и пустым кошельком.
