Я зашла в квартиру и поняла: снова. Чемодан ещё катился по коридору, когда нос уже поймал запах — пережаренное масло, тухлая рыба, пиво. Пол липкий. Я в форменных туфлях на маленьком каблуке, которые натёрли ногу за три рейса, стояла и смотрела, как Агафон лежит на диване. В трусах и майке с надписью «Хозяин». Майка была когда-то чёрная, а стала серая от стирок — моих стирок, разумеется. Под мышкой — банка «Балтики», третьей, судя по двум пустым, которые стояли на полу рядком. По телевизору — его танчики. На столе — рыбья чешуя на разделочной доске. Моей! Я её привезла из Икеи два года назад, выбирала по цвету, чтобы подходила к кухонным фасадам. И вот на ней — чешуя, рыбья слизь, потроха.
Муж и жена Муж и жена Он даже голову не повернул.
— О, — сказал он. — Пришла. Чё так долго? Я есть хочу.
Вот так. Не «привет», не «как долетела», не «ты устала, бедная». «Я есть хочу». Три слова. За всё время, что мы живём вместе, я ни разу не слышала от него вопроса «как ты?». Ни разу. Слово «ты» в его словаре существовало только в связке «ты должна».
Я поставила чемодан у стены. Сняла куртку, повесила на крючок — тот самый крючок, который он вбил криво, когда я попросила повесить полочку в прихожей. Полочку он так и не повесил, но крючок вогнал, и теперь куртка висела набекрень.
— Агафон, — сказала я. — Ты опять чистил рыбу на моей доске.
— А на чём мне чистить? На тарелке?
— На газете. На пакете. На чём угодно. Я тебе сто раз говорила.
— Ну и чё. Помоешь.
Он сказал это, не отрывая глаз от телевизора. А я стояла в своей квартире, в форменной куртке стюардессы, с бейджем на груди, где было написано «Анна», и думала: вот я лечю над всей страной, раздаю воду, успокаиваю пассажиров, проверяю спасательные жилеты — а дома меня ждёт человек, который даже голову повернуть не может.
— Анька, — сказал он снова. — Я есть хочу. Чё ты стоишь?
Я пошла на кухню. Открыла холодильник: три банки пива, начатая селёдка в упаковке, подсохший сыр, грязные дырявые носки. Больше ничего. Ни молока, ни яиц, ни хлеба. Я улетала в четверг, оставила деньги на продукты, написала список на холодильнике. Список висел, прикреплённый магнитом. Список не тронут. Деньги, которые я оставила в конверте на столе, — исчезли.
— Агафон, где деньги, которые я оставила на продукты?
— Какие деньги?
— На столе. В конверте. Две тысячи.
— А, ну я… взял на наживку. Караси не клевали, надо было опарышей купить. Дорогие, между прочим.
Две тысячи — на опарышей. Я закрыла холодильник. Селёдка смотрела на меня красным глазом.
Два года назад я бы не поверила, что всё так получится. Я вообще не верила в гражданские браки, выросла в семье, где родители прожили вместе тридцать восемь лет — расписались в восемнадцать, до сих пор ходят за руку в магазин. Мама печёт пироги с капустой, папа чинит краны и гонит первач. Нормальная жизнь. Нормальная жизнь, из которой я ушла в шестнадцать лет — поступила в училище в Питере, потом на курсы стюардесс, потом полетела.
С Агафоном я познакомилась на вокзале. Московский вокзал, между рейсами, у меня было два часа до обратного вылета. Зашла в буфет — там он стоял за прилавком. Большой, бородатый, в белом переднике, перемазанном маслом. Глаза тёмные, брови густые. Протянул мне чебурек, сказал: «Свежий, только что». И подмигнул. Я засмеялась. Чебурек был действительно свежий. Горячий, хрустящий, с телятиной внутри.
Через неделю я прилетела тем же рейсом, специально зашла — он меня узнал, обрадовался, налил мне чай в бумажный стаканчик. Мы стояли у его прилавка и болтали сорок минут. Он рассказал, что переехал из деревни, снимал комнату, работал на вокзале третий год. Жена ушла пять лет назад, забрала дочь. «Не сошлись характерами», — сказал он, и я тогда не придала этому значения. А зря.
Через месяц он сказал, что хозяин комнаты поднял цену, а он не тянет. Я уже знала его достаточно, чтобы предложить: поживи у меня, пока не устроишься. «Пока» — это слово было моей ошибкой. Главной ошибкой. Потому что «пока» у Агафона не имело конца.
Он переехал с одним рюкзаком и удочками. Я выделила ему полку в шкафу, место в ванной для его бритвы. Он поставил свои ботинки рядом с моими туфлями у двери, повесил куртку на крючок. И всё. Он въехал, и с этого момента моя квартира стала его квартирой. Не по бумагам, конечно, — по бумагам квартира моя. Но по факту — он вёл себя так, будто тут родился.
Через две недели я заметила, что он не ищет другую работу. Я спросила — он отмахнулся: «Зачем? У меня уже есть работа». Через месяц — то же самое. Через два — я поняла, что он не ищет и не будет искать. Ему было хорошо. Квартира тёплая, еда есть, красивая женщина под боком, пиво дешёвое. Зачем напрягаться?
Я не бедствую. Зарплата у меня нормальная, на внутренних рейсах платят достойно, особенно если летать часто. Я одеваюсь нормально — не шикую, но и не хожу обносками. Ем нормально, люблю готовить, когда есть силы. Квартира у меня небольшая, но в Питере, и моя. Это я подчёркиваю — моя. Не наша. Моя. Я копила на неё три года, брала ипотеку, платила сама, без чьей-либо помощи. И когда Агафон сказал мне однажды: «Это и мой дом тоже, я тут живу», я ответила: «Ты тут живёшь. Но дом — мой». Он обиделся на три дня. Потом пришёл, сел на диван, как ни в чём не бывало.
Я работаю так: подъём в четыре утра, метро до Пулково, предполётный брифинг, проверка салона, спасательные жилеты, аварийные выходы. Потом — пятьдесят шесть пассажиров, из которых обязательно кто-то бухой, кто-то истеричный, кто-то с младенцем, который орёт от взлёта до посадки. Я раздаю воду, подаю одеяла, успокаиваю, улыбаюсь, даже когда хочется сесть и тоже заорать. Обратный рейс — то же самое, только все уже уставшие и злые. Турбулентность над Тверью, трясёт так, что зубы стучат. К концу второго рейса спина не разгибается, ноги гудят, в голове — гул турбин, который не прекращается даже после того, как ты уже на земле.
А день Агафона выглядит иначе. Подъём в десять. Завтрак — чебуреки, принесённые с работы, он клал их в пакет и нёс домой, будто это омары. Телевизор до обеда. После обеда — рыбалка на берегу Финского залива, с такими же бездельниками, которые, как и он, не работали, а «жили». Вечером — пиво, снова телик. Сон — на моём диване, в моём постельном белье, под моим пледом, который я привезла из дома, от мамы.
Однажды я прилетела ночью — полночь, может, чуть позже. Чемодан у двери. Хочу чая и лечь лицом в подушку. Захожу на кухню — он сидит. Сытый, довольный, пахнет тиной и пивом. Перед ним — тарелка с жареной картошкой. Он пожарил. Сам. Единственное, что он умел готовить — жареную картошку, и то на несвежем масле, и то с пригоревшими краями.
— О, — сказал он. — А я поел уже. Тебе осталось.
Я посмотрела на тарелку. Осталось — это значит: он съел всё, что хотел, а остальное подогрело и оставило для меня. Остывшую картошку, полусырую, с пригоревшими краями.
— Спасибо, — сказала я. — Я чаю попью.
— Ань, налила бы мне тоже. А то я сегодня устал. Караси не клевали, я нервничал.
Он устал. Караси не клевали. Я три рейса за два дня. Пятьдесят шесть пассажиров в каждом. Двое пьяных, одна истеричка, ребёнок, который плакал четыре часа подряд. И я устала. Но он — он устал от того, что караси не клевали.
Я поставила чайник. Помыла его тарелку, его сковородку, его вилку. Вытерла стол — на столе были крошки и капли масла. Он сидел и смотрел, как я убираю. Не встал. Не помог. Просто сидел.
— Ань, ну чё ты молчишь? Обиделась, что ли?
— Нет, — сказала я. — Не обиделась. Устала.
— Ну отдохни. Завтра выходной.
— Завтра у меня рейс на Сочи. В шесть утра.
— Опять? Сколько можно работать?
Я не ответила. Чайник закипел. Я налила себе чай, пошла в комнату, легла. Под дверь пробивался свет — он снова включил телик. До двух ночи. Потом уснул. Храпел и ежеминутно попердывал. Я лежала и думала: это моя квартира. Моя кровать. Моя жизнь. И в моей жизни храпит человек, которому я не нужна. Ему нужна квартира, еда, зарплата и чайник. А я — я нужна постольку-поскольку.
Раз в неделю у нас повторялся один и тот же разговор. Как заезженная пластинка, как застрявшее колесо, как заевшая дверь. Я уже знала каждое слово наизусть, каждое его лицо, каждый поворот его голоса. Но каждый раз это било так, будто впервые.
В тот вечер я прилетела, села на кухне, пила кофе. Ноги гудели, спина ныла, в висках стучало. Агафон пришёл с рыбалки — пахнул водорослями, потом, пивом. Сел напротив, положил на стол грязные руки. Посмотрел на меня.
— Анька, — начал он, — надоело мне, что ты летаешь.
— Опять?
— Не опять, а в который раз. Увольняйся. Будешь дома, как нормальная жена. Борщ, котлеты, порядок. А я буду обеспечивать. Дома ты должна батрачить или другую жену найду.
— Ты? Обеспечивать? На чебуреках?
— Не умничай. Мне это надоело. Мужчина — в доме главный. Решения принимает. А баба слушает и на кухне стоит.
Я поставила кружку. Посмотрела на него. Сорок лет. Борода с проседью. Вставная медная челюсть. Руки в мозолях от удочек, но не от работы. Сытый, в чистой майке — я стирала, я гладила, хотя он ни разу не попросил, просто клал грязное в корзину, а чистое появлялось, как будто само.
— Агафон, — сказала я. — Ты за месяц зарабатываешь меньше, чем я за два рейса. Квартплату плачу я. Еду покупаю я. Даже удочки твои новые — и то я оплатила, потому что ты сказал, что старые сломались, а на новые нет денег. Ты тут вообще на чём живёшь?
— Я живу на то, что мужик не должен отчитываться перед бабой. Это унижение.
— Унижение — это когда сорокалетний мужик сидит на шее у женщины и рассказывает ей, что он главный.
Он побагровел. Вот так, от шеи к лицу, как закипающее молоко. Стукнул банкой по столу — банка опрокинулась, пиво потекло на клеёнку. Я не убрала. Смотрела, как оно течёт, как капает с края стола на пол. Ему стало бы всё равно, оно бы и стекло на пол, и на мои тапки. Я бы утром убрала.
— Ты непокорная, — сказал он. — Вот раньше таких хворостиной поучали — и всё на месте было.
— А раньше таких, как ты, на шахты забирали. А ты даже от чебуречной устаёшь.
Он встал. Большой, тяжёлый, навис надо мной. На секунду — только на секунду — мне стало не по себе. Он увидел это. Усмехнулся.
— Вот то-то, — сказал он. — Знай своё место.
И ушёл. Включил телек. Громко. Чтобы я на кухне слышала. Чтобы знала: он не забыл, он злится, он наказывает меня шумом.
Я взяла его банку, вылила остатки пива в раковину. Вытерла стол. Вымыла пол. Потом легла. Не спала. Лежала и слушала, как за стеной гремят его танки, и думала: «знай своё место». Моё место — в самолёте, над всей страной, где мне доверяют пятьдесят шесть жизней. А он хочет, чтобы моё место было у плиты. Рядом с ним. Чтобы я варила борщ для человека, который даже банку за собой не убирает.
Я долго пыталась понять, как Агафон устроен. Не снаружи — снаружи всё просто: большой, бородатый, беззубый. А внутри. Внутри — хитрый. Вот что я поняла. Он не глуп. Он хитрый. Это разные вещи. Глупый не смог бы два года жить на чужой шее так, чтобы его не выгнали. Глупый не смог бы находить каждый раз новые слова, новые обвинения, новые поводы для обиды. Агафон умел.
Он знал, что я мягкая. Что я совестливая. Что меня воспитали так: не выгонять людей на улицу, не бросать, делиться последним. Мама всегда говорила: «Аня, ты всем помогаешь, а себе — нет». И Агафон этим пользовался. Как тёплой курткой, которую нашёл и надел, а снимать не хочет, потому что на улице мороз.
Он не искал другую работу. Не потому, что не мог — я видела объявления, видела, что рядом с вокзалом строят новый торговый центр, нужны были грузчики, продавцы, охранники. Зарплаты — в два раза больше, чем он получал за чебуреки. Я приносила ему распечатки, показывала, говорила: «Агафон, вот, смотри, нормальные деньги, транспорт ходит». Он смотрел, кивал, откладывал лист в сторону и говорил:
— Я не пойду. Мне и тут хорошо. Я не раб. На завод не пойду, на склад не пойду. Чего я там не видел? Я свободный человек.
Свободный. Это его любимое слово. Он говорил его собутыльникам на рыбалке — я один раз слышала, когда пришла за ним, потому что он не брал трубку и я испугалась, что он упал в воду. Стояла поодаль, слушала. Он сидел на перевёрнутом ведре, с банкой пива, и вещал:
— Я, мужики, свободный человек. Не то что некоторые. На заводе горбатятся, за копейки, а я — вот: рыбалка, пиво, игра. Жена кормит, квартира тёплая. Чего мне ещё надо?
Его собутыльники кивали. Они были такие же. Свободные. То есть — бездельники, нашедшие женщин, которые их терпят.
Дома Агафон позволял себе всё. Бросал носки на пол — прямо рядом с корзиной для белья, не доходя полшага. Ел из кастрюли ложкой — прямо стоя у плиты, пока я ещё не накрыла на стол. Когда я просила убрать — обижался. Хлопал дверью. Молчал три дня. Три дня — его коронный номер. Он не разговаривал со мной, не смотрел в мою сторону, ел отдельно, смотрел телевизор в наушниках. А потом, на четвёртый день, садился напротив и выкатывал мне претензии. Как будто я перед ним отчёт сдаю:
— Ты меня не ценишь. Я для тебя всё. Я мужчина, я рядом. А ты холодная. Ты как ледышка. Раньше бабы за мужиков держались, а ты — как будто и нет меня.
— Агафон, ты не «всё». Ты лежишь на диване и ешь мои котлеты.
— Я работаю!
— Через день. На вокзале. Продаёшь чебуреки. И приносишь их домой, в пакетике, как трофеи.
— А что, плохо? Кормлю же.
— Ты кормишь меня холодными чебуреками.
Он обижался. Хлопал дверью. Снова молчал. И я каждый раз чувствовала: он выжал из меня ещё каплю. Ещё чуть-чуть. Не рейс меня утомлял — он. После рейса я отдыхала в небе, там была тишина, простор, облака. А дома — он.
Суббота. Я прилетела ночью. Зашла домой в час. Тихо. Храп из комнаты — Агафон спал. Я включила свет в коридоре и увидела: удочка. Прислонена к зеркалу. Моему зеркалу, большому, в деревянной раме, которое я везла из дома, от мамы. На стекле — засохшая рыбья слизь. Он прислонил удочку к зеркалу, и она испачкала стекло. Не вытер. Не заметил. Или заметил — и не счёл нужным.
Пошла на кухню. Гора посуды. Тарелки, сковорода, кастрюля — всё, что было в шкафу, будто он готовил обед на роту. На плите — сковорода с пригоревшим маслом. Чёрным, въевшимся, которое уже не отмыть. В раковине — его грязная одежда: майка, трусы, носки. Просто бросил. Кран течёт — он не закрутил до конца. Кап. Кап. Кап.
Открыла холодильник. Три банки пива. Сало. Больше ничего. Я улетала в четверг, оставила деньги, написала список.
Я села на кухонный стул. В пальто. С чемоданной ручкой в руке. Сидела минут десять. Тихо. Только кран капал. И храп из комнаты.
Я думала: два года. Два года я летаю над страной, возвращаюсь домой, и каждый раз — одно и то же. Грязь, пиво, чешуя, банки, храп, обвинения. «Ты непокорная. Знай своё место. Мужчина главный.» Какой главный? Он даже кран не может закрутить. Он даже носки до корзины донести не может. Он — главный. А я — прислуга в собственной квартире.
Я встала. Сняла пальто, повесила на крючок. Пошла в комнату. Открыла шкаф, достала его рюкзак. Положила на пол рядом с диваном, на котором он храпел. Рядом — удочки. Ноутбук. Зарядка. Наушники. Пара ботинок. Всё его, всё, что у него было, — поместилось в один рюкзак и одну сумку.
Потом пошла на кухню. Взяла магнит. Отцепила от холодильника, написала на бумаге: «Агафон. Собери вещи. До вечера. Ключи оставь на тумбочке. Иначе вызову милициюю. Аня». Прицепила обратно, поверх его чебуречной рекламы, которая висела рядом — листовка с акцией «Три чебурека по цене двух».
Поставила будильник на семь. Легла. И впервые за два года заснула спокойно. Без злости. Без тоски. Без мыслей «завтра опять». Просто — спать.
Он проснулся в три дня. Я сидела на кухне, пила кофе. Читала книгу. Слышала, как он возится в комнате, как шлёпает босиком по коридору. Потом — тишина. Он нашёл записку.
— Анька! — крикнул он. — Ты чё, сдурела?
Я не встала. Допивала кофе.
— Аняка! Ты чего удумала?!
— Я всё обдумала, — сказала я, когда он влетел на кухню. — Собирай вещи. До вечера.
— Я тут живу! — он стоял в дверях, красный, в трусах и той самой майке «Хозяин». — Ты не имеешь права!
— Имею. Квартира на мне. Ты тут живёшь — я тебя не выгоняю на улицу, ты можешь собрать вещи спокойно. Но до вечера. Иначе вызову наряд.
— Я не уйду! — он стукнул кулаком по косяку. — Я мужчина! Я решаю!
— Ты тут ничего не решал, Агафон. Кроме того, какие удочки брать на рыбалку. И то — на мои деньги.
— Ты… ты… — он задохнулся. — Да я тебя! Да если бы не я!
— Если бы не ты — что? Кран бы сам закрутился? Картошка сама пожарилась? Нет, Агафон. Без тебя всё было бы то же самое. Только чище.
Он побагровел, потом побелел, потом снова побагровел. Открывал рот, закрывал. Не находил слов. Те слова — «непокорная», «знай своё место», «хворостиной поучать» — они не работали. Я их уже не боялась.
— Дура, — сказал он. — Ты ещё пожалеешь. Без мужика баба — ноль. Ты пропадёшь.
— Я два года пропадаю. С тобой.
— Я уйду! Но ты вспомнишь! Все бабы вспоминают!
— Агафон, собирай вещи. Ты можешь орать с вещами в руках, это даже удобнее.
Он стал собирать. Рюкзак — набил, не складывая, скомкал. Удочки — схватил под мышку. Две банки пива из холодильника — в карманы. Зарядка, наушники, ботинки. Носки — забыл. Я не стала говорить. Пусть. Может, дома, в деревне, он научится стирать.
Он шёл к двери, гремя и ругаясь. Я не реагировала. Стояла в коридоре, прислонившись к стене, и ждала, когда он выйдет.
На лестничной клетке он обернулся. Поднял палец:
— Ты! Ещё! Пожалеешь!
Дверь напротив открылась. Баба Галя, соседка. Седьмой десяток, короткая стрижка, очки на носу. Посмотрела на Агафона — сверху вниз, хотя он был в два раза выше. Молча. Как смотрят на бродячую собаку, которая забрела не туда. Агафон что-то пробурчал, развернулся и загрохотал по лестнице.
Баба Галя посмотрела на меня:
— Ну наконец-то, — сказала она. — Я уж думала, ты эту выхохоль не выгонишь никогда.
— Спасибо, баб Галь.
— Дверь закрой. И защёлку — на два оборота.
Я закрыла. На два. Прислонилась спиной. Тихо. В квартире — тихо. Я стояла так минуту, может, две. Дышала. Просто дышала. Впервые за два года — полной грудью. Без запаха пива, тины, пережаренного масла. Без храпа. Тихо.
Две недели я жила одна. И знаете что? Я не плакала. Не тосковала. Не сидела у окна, обняв подушку, вспоминая, как он мне чебурек жарил. Нет. Я пришла домой после рейса — и всё было чисто. Посуда помыта. Пол не липкий. Разделочная доска — без чешуи. Зеркало — без слизи. Холодильник — полный. Я купила всё, что хотела: творог, сметану, зелень, курицу, овощи. Приготовила себе ужин. Села. Ела. Тихо. Никто не говорил «а мне налила бы». Никто не стучал банкой. Никто не орал, что я непокорная.
Но внутри — странная пустота. Не тоска по нему, нет. Тоска по времени. Два года. Два года я отдала человеку, которому это было не нужно. Он не хотел заботу — он хотел холодильник. Он не хотел любовь — он хотел квартиру. Он не хотел меня — он хотел удобство. И я два года кормила это удобство, стирала его носки, мыла его посуду, слушала, что я непокорная, и думала: может, я и правда что-то делаю не так. Может, и правда надо быть «покорнее». Может, и правда — «знай своё место».
Нет. Не надо. Моё место — здесь. В моей квартире. В моей жизни. И тут мне хорошо.
На третьей неделе позвонила Ира. Общая знакомая, мы познакомились через Агафона, она работала в киоске на вокзале, продавала пирожки. Нормальная девка, простая, честная. Звонит и говорит:
— Ань, ты знаешь про Агафона?
— Нет. И не хочу.
— А всё-таки. Он через неделю после вашего разъезда уехал в деревню к матери. Ушёл в запой. По-чёрному.
— Серьезно?
— Ага. Пропил всё — корову, деньги, одежду. Даже удочки.
Я молчала. Удочки. Новые. Те самые, на которые я дала деньги. Он пропил их за неделю.
— Мать плачет, — продолжала Ира. — Не знает, что делать. Он лежит, пьёт, не встаёт. Она спрашивает, что случилось. А он — «жена выгнала». Так говорит. «Жена». А вы и не расписаны.
— Не расписаны, — подтвердила я.
— Ира, — я помолчала, — передай ему, что я ему больше ничего не должна. Ни удочек, ни жалости, ни чебуреков. Ничего.
— Поняла. — Ира вздохнула. — Ты молодец, Ань. Давно надо было.
Я повесила трубку. Сидела на кухне. Допивала чай. Думала: человек, который без чужой спины рассыпается за неделю, — не человек. Это потребитель. Он ел меня два года, а когда тарелку убрали — упал и лежит. И винит в этом меня.
Нет, Агафон. Я не виновата. Я два года держала тебя на руках. Ты даже не понял этого.
Через месяц я зашла в зоомагазин. За кормом для Муси — кошка, единственное, что осталось от Агафона. Он её не хотел, сказал «зачем мне кошка», а я принесла котёнка с улицы, мокрого, худого, и он остался. Муся была моей. Агафон её не трогал, не гладил, не кормил. Просто жил рядом, как и со мной.
Так вот, за кормом. Иду по магазину, мимо клеток. Попугайчики, хомяки, морские свинки. И вдруг — на полу, в клетке — хорёк. Маленький, рыжий, с чёрными глазами-бусинами. Сидит, смотрит. Я прошла мимо — он подбежал к прутьям, тычется носом. Шуршит. Я остановилась.
— Этот? — продавщица, молодая девчонка, улыбнулась. — Хороший хорёк. Ручной.
— А он шумный?
— Хорьки все шумные. Но этот — ласковый. Только не любит, когда его обижают.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Чёрные бусины-глаза, мокрый нос, рыжая шерсть. Маленький, тёплый, живой. И честный. Вот что мне в нём понравилось — честность. Он не притворялся. Не врал. Не говорил, что он глава семьи. Не требовал борщ. Он просто хотел тепла. И давал тепло. Без условий, без упрёков, без «а ты меня не ценишь».
— Берёте? — спросила продавщица.
— Берю, — сказала я. И сама не поняла, почему это сказала так легко.
Назвала его Доминик. Не знаю почему. Просто подошло. Серьёзное имя для маленького зверька. Как контраст. Он — рыжий, шустрый, наглый, крадёт всё, что блестит, — а зовут его Доминик. Как римский император. Только маленький.
Первую неделю Доминик крал носки. Мои, чистые, из шкафа. Тащил под диван, складывал в кучу. Шуршал по ночам — возился, бегал, прыгал. Я не спала полночи. Но не злилась. Потому что он не храпел. Не материл меня. Не стучал банкой по столу. Он просто жил. Рядом. Тихо и честно.
Когда я возвращалась с рейса, он бежал к двери. Не потому что хотел есть — корм стоял всегда. А потому что радовался. Тычется в щиколотку, фыркает, бегает кругами. А потом — запрыгивает на колени, сворачивается клубком, и спит. Тёплый, ровно дышит. И я сижу, и глажу его, и думаю: вот оно. Вот то, ради чего стоит возвращаться домой.
Декабрь. Питерская зима — серое небо, мокрый снег, ветер с Невы бьёт в лицо, как мокрым полотенцем. Я возвращаюсь из рейса, захожу в квартиру. Тепло. Чисто. Пахнет кофе — я поставила таймер на кофеварке, чтобы к моему приходу был готов. И чуть-чуть — хорьком. Запах лёгкий, тёплый, живой.
Доминик бежит встречать. Тычется в щиколотку, фыркает, бегает кругами. Муся дремлет на батарее, открывает один глаз, смотрит, закрывает. Я снимаю куртку, вешаю на крючок — тот самый, кривой, который Агафон вбил. Не выбрасывать же. Вешаю, и куртка висит набекрень.
Ставлю чайник. Достаю кружку — ту самую, рядом с которой была пепельница. Пепельницы нет. Кружка чистая. Наливаю чай. Сажусь у окна.
В телефоне — сообщение от Иры. «Аня, Агафон в деревне пропил всё. Совсем. Напился, полез в пруд за рыбой, соседи вытащили. Еле откачали. Мать снова плачет. Говорит, это ты виновата, его бросила».
Я читаю. Ничего не чувствую. Ни злости. Ни жалости. Ни вины. Думаю: «Ну вот. А удочки были неплохие. Новые, телескопические. Жаль, что пропил».
Не радуюсь его падению. Не торжествую. Просто — ничего. Как будто читала сводку погоды в другом городе. Где-то там, далеко, в деревне, человек, которого я два года кормила, стирала ему носки и слушала, что я непокорная, — лежит в грязи, которую сам же и выбрал. Я не толкала его. Не унижала. Не заставляла. Я просто убрала тарелку, из которой он ел меня два года. А он упал. Потому что без чужой спины — он не стоял.
Чайник закипает. Я наливаю чай. Доминик запрыгивает на колени, сворачивается клубком. Тёплый, ровно дышит. За окном — снег на крышах, трамвай звенит внизу на повороте, шпиль Петропавловки в тумане, едва виден. Деревья голые, чёрные, мокрые. Красиво. Питер всегда красив в декабре, особенно когда ты дома, в тепле, и тебе никуда не надо.
Я пью чай. Глажу хорька. Тихо.
Не та тишина, как после ссоры — гудящая, тяжёлая, когда в ушах ещё стоит его голос, его «дура», «непокорная», «знай своё место». Нет. Другая. Чистая. Как после дождя, когда всё смыто и воздух прозрачный, и дышится легко, и ничего не болит.
Моя квартира. Мой чай. Мой хорёк. Моя тишина. Наконец-то — моя.
-2
