Свёкор выдернул колонку из розетки, и песня оборвалась на припеве. Нелли так и застыла с ножом над тортом. Тома поставила рюмку на стол и посмотрела на меня. За стенкой, в комнате свёкра, на всю…Читать далее
Свёкор выдернул колонку из розетки, и песня оборвалась на припеве.
Нелли так и застыла с ножом над тортом. Тома поставила рюмку на стол и посмотрела на меня. За стенкой, в комнате свёкра, на всю квартиру орал хоккей.
– Это дом моего сына, гостей своих уводи, – сказал свёкор.
Он стоял в дверях кухни в майке и трико, с палочкой. Опираться на неё он перестал ещё в августе, но носил с собой, как указку.
– Мы потише будем, Валентин Ефимович, – сказала я. – Чтобы вам хоккей было слышно.
Тома прыснула в салфетку. Свёкор даже не моргнул.
– Мне покой нужен. Колено ноет, а тут у вас базар до ночи.
– Восемь вечера, – сказала я. – И у меня день рождения. Вы мне утром сами открытку подписывали.
– Подписал. А теперь говорю: празднуй у подруг. Тут хозяин – сын.
Стас, мой муж, был на сутках. Он охранял склад на другом конце города и возвращался по воскресеньям к девяти утра. Так что хозяином в квартире свёкор сегодня считал себя.
– Валентин Ефимович, а вы знаете, на кого записана эта квартира? – спросила я. – На меня.
Он махнул рукой. Так машут на муху, ради которой не стоит вставать с дивана.
– Записана, – передразнил он. – Бумажки ваши. В доме тот хозяин, кто мужик.
Нелли потянулась за сумкой. Тома тоже начала подниматься, придерживая на коленях пакет с подарком.
– Сидите, – сказала я подругам. – Торт ещё никто не попробовал.
Я встала, взяла свёкра под локоть – с той стороны, где здоровое колено, – и повела по коридору. Он упирался палочкой в линолеум, но шёл.
– Досматривайте хоккей, Валентин Ефимович, – сказала я у двери его комнаты. – А кухня сегодня занята.
– Стас вернётся – он тебе покажет, чья тут кухня, – сказал свёкор.
– Покажет – посмотрим, – сказала я и прикрыла за ним дверь.
Я вернулась и воткнула колонку обратно. Песня заиграла с того же припева, будто ничего и не было.
Через минуту хоккей за стенкой прибавили так, что задребезжала дверца серванта. Потом его перекрыл голос свёкра. Он говорил по телефону и нарочно оставил дверь открытой.
– Стасик, ты когда со смены? – сказал свёкор так, чтобы слышала вся кухня. – Тут у тебя в доме бабий клуб. Жена твоя меня из кухни под ручку вывела. Да, при людях. Приезжай, разберись.
Нелли посмотрела на меня поверх очков. Я отрезала ей кусок торта побольше, с розочкой.
***
Стас пришёл в воскресенье в начале десятого и заглянул на кухню, не разуваясь.
– Лар, ты зачем отца при подругах под локоть таскала? – спросил муж. – Он мне полночи звонил.
– А он тебе сказал, что сказал моим подругам? – спросила я.
– Ну сказал. Лар, он старый человек. Полгода как после операции, ему врач покой прописал.
– Покой у него был до одиннадцати вечера. С хоккеем на весь подъезд.
Стас сел на стул прямо в куртке и потёр лицо ладонями.
– Своди девчонок в следующий раз в кафе. Чего тебе стоит? До весны, Лар. В Сосновке дом законсервирован, воду слили. В апреле отвезу его домой.
– До апреля он мне все субботы отменит, – сказала я. – Девочки придут в эту субботу. Сюда. Пельмени на зиму лепить, как каждый год. А ты отцу сказал, чья это кухня?
Стас не ответил. Встал и пошёл к отцу. Дверь в комнату свёкра закрылась, и разговаривали они там вполголоса, долго.
Вечером муж вернулся из хозяйственного с пакетом и полчаса возился в прихожей с отвёрткой. Когда я вышла посмотреть, на двери висела новая цепочка, блестящая, на четырёх шурупах.
– Отец попросил, – сказал Стас, не оборачиваясь. – Ему ночью кажется, будто кто-то ключом в замке скребётся. Так спокойнее.
– Дверь у нас железная, Стас.
– Ну спокойнее ему так.
– Вешай, – сказала я. – Только помни, что снаружи её не откроешь.
За ужином свёкор ел мои голубцы и докладывал сыну, как утром ходил к банкомату.
– Пенсию дочке перевёл, Жанке, всю, двадцать восемь тысяч, – сказал он. – Ей ипотеку гасить, Кирюшка на платном учится. А меня тут сын кормит.
– Кормлю вас я, Валентин Ефимович, – сказала я. – И голубцы крутила тоже я.
Он махнул вилкой – тем же движением, каким вчера отмахнулся от меня на кухне.
– На сыновы деньги крутила.
Стас наклонился к тарелке так низко, будто искал в голубце что-то потерянное.
– А квартиру, по-вашему, тоже сын купил? – спросила я.
– А кто ж ещё? – Свёкор даже жевать перестал. – Он как с Ямала вернулся, так сразу и позвонил. Батя, говорит, взял двушку, сам, на северные, без всяких кредитов. Фотографии слал, как обои клеит. Я тогда Жанке сказал: вот, учись у брата.
Я посмотрела на мужа. Уши у него стали малиновые.
– Стас, – сказала я. – Ты отцу говорил, что купил эту квартиру?
– Лар, давай потом.
– А чего потом? – Свёкор отложил вилку. – Купил – значит, хозяин. Тут и обсуждать нечего.
Я встала, сходила в спальню и принесла из шкафа договор. Положила его рядом с тарелкой свёкра, прямо на клеёнку.
– Договор купли-продажи, одиннадцатый год, – сказала я. – Покупатель – я. Ипотеку я закрыла ещё до того, как Нелли познакомила меня со Стасом. А обои мы клеили уже после свадьбы, вдвоём. В спальне. Их он вам и фотографировал.
Свёкор надел очки и долго читал первую страницу, водя пальцем по строчкам. Потом снял очки и отодвинул бумагу ребром ладони.
– Бумажка, – сказал он. – Бумажку любую нарисовать можно. Мне сын сказал.
– Пап, ну оформлено на Лару, – сказал Стас, глядя в тарелку. – Так проще было. А вкладывался-то я.
– Повтори это, глядя на меня, – сказала я.
Стас встал и ушёл курить на балкон. Свёкор посмотрел ему вслед, потом на меня.
– Вот, – сказал он. – Довела мужика.
– До балкона, – сказала я. – Дальше он сам.
Договор я убрала обратно в шкаф. Ночью в прихожей звякнула цепочка: свёкор проверял, заперто ли.
***
В субботу я ушла на рынок за мясом. Фарш на пельмени я кручу сама, из свинины с говядиной, и девочки знают, что раньше двенадцати меня ждать нечего. В четверг я отдала Нелли запасной ключ, чтобы они с Томой без меня поставили тесто.
Нелли позвонила в половине двенадцатого.
– Лар, нас не пускают, – сказала она. – Он с нами через цепочку разговаривает.
От рынка до дома семь минут пешком. Я дошла за четыре, с мясом в обеих руках.
Нелли и Тома стояли на площадке с пакетами муки и скалкой. Дверь была приоткрыта ровно на длину цепочки, и в щели виднелись очки свёкра и край его майки.
– Сказано было – уводи гостей, – сказал свёкор в щель. – Это дом моего сына.
– Валентин Ефимович, снимите цепочку, – сказала я.
– Стас придёт – снимет. И мясо своё у Нелли крути. Мне на кухне фарш не нужен.
– Мясо, Валентин Ефимович, на ваши же пельмени, – сказала я. – Половину морозилки вам на зиму лепим.
Свёкор не ответил, но и цепочку не тронул.
Я поставила пакеты на ступеньку и набрала мужа. Он ответил после пятого гудка, где-то у него за спиной лаяли складские собаки.
– Лар, ну не заводись, – сказал Стас. – Сходите к Нелли, налепите там. Вечером приеду, разберёмся. Он пожилой человек, уступи ему один раз.
Один раз. Мои подруги стояли с мукой под моей же дверью, а муж по телефону объяснял мне, кому уступать на моей кухне.
Я убрала телефон в карман и повернулась к щели.
– У вас минута, Валентин Ефимович, – сказала я. – Потом я звоню участковому. Пусть он спросит паспорт у вас, а выписку у меня.
Свёкор смотрел на меня через щель секунд десять. Потом дверь прикрылась, и цепочка звякнула.
Я вошла, не разуваясь, встала на стул в прихожей и сняла с антресоли две клетчатые сумки. Те самые, с которыми Стас привёз отца в мае.
– Ты чего это? – спросил свёкор.
– Собираю ваши вещи. Едем к Жанне.
Рубашки, трико, два свитера, бандаж для колена. Таблетки с подоконника, бритву и помазок из ванной. Тонометр я уложила в боковой карман, чтобы не помять трубку. Из ящика серванта достала его пенсионную карту в прозрачном чехле.
– Лар, может, не так сразу? – тихо спросила Нелли из прихожей. – Дождись Стаса. Пусть он сам отца и забирает. Его отец, его враньё, вот пусть сам и расхлёбывает.
Это было бы правильнее. Стас приехал бы вечером, увёл отца, и никто потом не сказал бы, что я выставила старика. Но ждать до вечера, чтобы муж снова попросил меня уступить, я не хотела. И не хотела, чтобы отца из моего дома выводил сын, будто в гостях тут я.
– Вот к Жанне Стас и приедет, – сказала я.
– Никуда я не поеду, – сказал свёкор. – Это Стасов дом.
– Это мой дом, – сказала я. – А ваш сын вам врал. Одиннадцать лет. Куртку зимнюю наденьте, на улице минус пять.
Он больше не спорил. Надел куртку и долго застёгивал молнию, промахиваясь мимо собачки. Нелли с Томой молча взяли по сумке и понесли вниз, к моей машине.
В машине свёкор смотрел в окно. На первом светофоре он спросил, не поворачивая головы:
– Лара, так это правда твоя квартира?
– Моя.
– А он мне: сам, говорит, взял. На северные. – Свёкор потёр колено. – Я ж Жанку им сколько раз попрекал.
У вокзала он попросил остановиться у аптеки: таблетки от давления у него кончались. Я сходила сама и купила две упаковки. Одну отдала ему в руки, вторую сунула в карман его старого свитера в сумке, чтобы не потерялась.
Жанна жила в девятиэтажке за вокзалом, на шестом этаже. Дверь открыл её муж, в трениках и с пультом в руке, и сразу сообщил, что Жанна на смене до восьми.
– Валентин Ефимович поживёт у вас, – сказала я. – Вот вещи. Таблетки в пакете, белые по утрам.
Я вложила свёкру в руку пенсионную карту.
– Ваша карта, – сказала я. – Пусть она вас теперь здесь и кормит.
– А карта-то зачем? – спросил Жаннин муж. – Пенсия ж Жанне и так каждый месяц приходит.
– Вот и пусть приходит туда, где он обедает, – сказала я.
Из комнаты выглянул Кирилл, длинный, в наушниках на шее. Посмотрел на деда, на сумки, ничего спрашивать не стал и молча взял у меня ту, что потяжелее.
– Деда, проходи, – сказал он. – Ляжешь пока у меня, а я на кухне.
Свёкор посмотрел на карту, потом на меня.
– Лар, тонометр положила?
– В боковом кармане.
– Я ж не знал, Лара, – сказал он. – Он мне сказал, что сам купил.
Мне хотелось обнять свёкра и сказать, что злюсь я не на него. Я не обняла. Поставила вторую сумку под вешалку и пошла вниз пешком, хотя лифт стоял на этаже.
Стас приехал домой в три. Отпросился со смены, как только ему позвонил зять.
– Ты отца к Жанке на порог подкинула, как котёнка, – сказал он, не раздеваясь.
– Я отвезла его к дочери, – сказала я. – С вещами, таблетками и пенсией. С той самой, которая полгода уходила Жанне.
– Он же мой отец, Лара.
– Вот и будь ему сыном, – сказала я. – А не хозяином моей квартиры.
– Да скажи я ему правду, он бы меня всю жизнь приживалом звал! – Стас стукнул ладонью по косяку. – Он Жанкиного мужа до сих пор примаком величает. Ты хоть понимаешь, каково это?
– Понимаю, – сказала я. – Поэтому одиннадцать лет в твоих рассказах на готовое пришла я.
Стас постоял в прихожей, потом достал из шкафа спортивную сумку и стал кидать в неё свитера, не складывая.
– Я к отцу, – сказал он уже от двери.
Через двадцать минут позвонила золовка.
– С какой стати ты мне отца привезла? – Жанна кричала так, что я отодвинула телефон от уха. – У меня Кирилл, у меня ипотека, у меня двушка! Стас его к себе взял, вот пусть Стас и держит!
– С той стати, Жанна, что его пенсия полгода уходила тебе, – сказала я. – А кормила его я.
– Да что там той пенсии!
– Двадцать восемь тысяч, – сказала я. – Остальное тебе брат объяснит. Он к вам уже едет.
Я положила трубку. В квартире стало тихо. За стенкой никто не включал хоккей, палочка не стучала по линолеуму. Я взяла отвёртку, которую Стас оставил на полке под зеркалом, и выкрутила из двери цепочку, четыре шурупа, один за другим. Руки работали сами, а я слушала, как в моём доме никто ничего мне не запрещает.
***
Прошло три недели. Стас снял однушку через дорогу от Жанны и забрал отца к себе: Жаннин муж уже на второй день спросил, надолго ли. Жанна написала в семейном чате, что я выгнала больного старика на мороз. Стас ей не ответил. Мне он тоже не пишет, только переводит каждый месяц половину коммуналки, будто всё ещё здесь живёт.
Свёкор позвонил мне один раз. Спросил, куда я положила вторую упаковку его таблеток. Я сказала, что в карман старого свитера. Он сказал «спасибо» и больше не звонил.
Двадцатого декабря у Стаса начинается отпуск. Он передал через Нелли, что приедет за остальными вещами и поговорить. О чём – не передал.
Пельмени мы с девочками налепили в следующую субботу, у меня на кухне. Четыре дырки от шурупов на дверном косяке я замазывать не стала.
