Тамара Петровна с самого начала знала, что Юля её сыну не пара.
Не то чтобы невестка была плохой. Нет. Аккуратная, работящая, вежливая. Но какая-то сухая. Деловая. Всё у неё по расписанию, всё по полочкам, всё посчитано. Тамара Петровна таких женщин не любила. Ей казалось, что рядом с Юлей её Игорёк всё время как будто сжимается.
А Игорёк был мальчик мягкий. Ранимый. Тамара Петровна растила его одна с пяти лет, когда муж ушёл к другой. Сидела ночами над его уроками, водила в музыкальную школу, потом на футбол, потом снова в музыкальную, когда футбол разонравился. Покупала ему самое лучшее, даже когда самой не хватало на сапоги. Работала кассиром в банке тридцать лет, брала подработки, лишь бы у сына всё было. Он вырос красивым, добрым, весёлым. Немного неприспособленным, это правда. Но разве это порок?
Юля работала диспетчером на железной дороге. Сутки через двое, иногда сутки через сутки. Квартиру, двушку на Привокзальной, она купила ещё до свадьбы, в ипотеку. Выплатила за шесть лет. После свадьбы Игорь переехал к ней. В браке они прожили пять лет, и последние два из них Игорь не работал.
— Хорошо устроился, — говорили Тамаре Петровне подруги, кто с завистью, кто с иронией.
Тамара Петровна отмахивалась. Ну а что такого? Муж и жена. Где жить, там и жить.
Два года назад Игоря сократили. Он работал менеджером в фирме, торговавшей мебелью. Фирма закрылась. С тех пор он искал работу. Сначала активно, потом всё ленивее. То зарплата маленькая. То начальник неприятный. То ездить далеко. Иногда он подрабатывал: развозил заказы на машине друга, помогал знакомым с переездом. Но постоянного места так и не нашёл.
Юля тянула всё. Продукты, коммуналку, интернет, его телефон. Тамара Петровна знала это. Игорь сам ей рассказывал. И жаловался.
— Мама, она меня пилит. Каждый день. «Ты сегодня резюме отправил? Ты на собеседование ходил? Ты вакансии смотрел?» Как будто я ребёнок. Я же ищу. Ну не могу же я на любую работу идти.
— Конечно, не можешь, сынок, — говорила Тамара Петровна. — Ты же с высшим образованием. Не грузчиком же тебе работать.
Она звонила Юле и мягко объясняла:
— Юлечка, ну потерпи. У Игорька сейчас трудный период. Временные трудности. Мужчине тяжело, когда он не работает. Ему поддержка нужна, а не упрёки. Ты его не дави.
— Тамара Петровна, он два года ищет.
— Ну и что? Хорошую работу быстро не найдёшь. Ты же жена. Должна понимать.
Юля молчала в трубке. Тамара Петровна вешала трубку с чувством выполненного долга. А потом рассказывала подругам, какая у неё требовательная невестка. Всё ей денег мало. Всё ей помощи мало.
В октябре Игорь позвонил матери в субботу утром. Голос у него был обиженный.
— Мама. Она опять. Затеяла ремонт на кухне. Год копила, видите ли. Новый гарнитур заказала, в понедельник привезут. И говорит, чтобы я в выходные старые шкафы разобрал и вынес. Сам. У меня выходной! Я всю неделю… ну, искал. А она «разбери, вынеси». Ещё и заявила, что она три лишние смены в месяц берёт, чтобы на этот гарнитур собрать. Как будто я её заставлял. Мама, ну это же издевательство.
У Тамары Петровны сжалось сердце.
— Сынок, я сейчас приеду.
Она надела пальто, взяла с собой пирожков, которые напекла накануне, и поехала на Привокзальную. Ехала и придумывала, что скажет невестке. Мягко, но твёрдо. Что мужчину нельзя гонять, как мальчишку. Что у него есть право на отдых. Что в семье надо беречь друг друга.
Дверь ей открыла Юля. В старой футболке, в рабочих перчатках, с собранными в хвост волосами. На лбу у неё была грязная полоса.
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — сказала она без улыбки. — Проходите. Только осторожно, тут всё в пыли.
В прихожей стояли снятые дверцы кухонных шкафов. Пахло пылью и старым деревом. Из кухни доносился стук молотка.
Тамара Петровна прошла по коридору и заглянула на кухню.
Кухня была наполовину разобрана. Верхние шкафы сняты, на стене остались только тёмные прямоугольники от них и дырки от креплений. Нижние стояли без дверец. Посреди кухни, на полу, лежала старая столешница, длинная, тяжёлая, из толстой ДСП. Рядом на корточках сидел пожилой мужчина в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и откручивал шуруповёртом последний короб.
Тамара Петровна узнала его. Анатолий Сергеевич, Юлин отец. Она видела его на свадьбе и ещё пару раз на днях рождения. Высокий, широкоплечий, седой, с тяжёлыми руками. Бывший сварщик, всю жизнь на заводе. Говорил он мало.
— Здравствуйте, — сказал он, не вставая.
— Здравствуйте, — сухо ответила Тамара Петровна.
Из гостиной доносился звук телевизора. Тамара Петровна заглянула туда. Игорь лежал на диване, в спортивных штанах и футболке, с пультом в руке. На журнальном столике стояла кружка с чаем и тарелка с бутербродами. По телевизору шёл футбол.
— Мама! — обрадовался Игорь, не поднимаясь. — Привет. Пирожки привезла?
— Привезла, сынок.
Тамара Петровна поставила пакет на столик и снова вышла в коридор. Юля как раз тащила из кухни боковину от шкафа, огромную, в человеческий рост. Тащила одна, волоком, спиной вперёд. Тамара Петровна отступила, пропуская.
Анатолий Сергеевич открутил последний шуруп, поднялся, вытер пот со лба. Подошёл к двери в гостиную.
— Игорь, — сказал он спокойно. — Помоги столешницу вынести. Одному несподручно, тяжёлая. И Юльке тяжело. Мы с тобой вдвоём до мусорки донесём.
Игорь даже не повернул головы.
— Анатолий Сергеевич, у меня выходной. Я отдыхаю. Пусть грузчиков вызовут.
— Грузчики денег стоят. А ты тут лежишь бесплатно.
— Ну вот и вызовите. Я не обязан.
Тамара Петровна решила, что пора вмешаться.
— Юля, — сказала она, повернувшись к невестке. — Это что такое? Ты зачем отца своего пожилого заставляешь мебель таскать? И сама таскаешь? А Игоря пилишь? Ты же над ним издеваешься. Человек отдыхает, у него выходной. Что ты его дёргаешь? Ремонт надо было с умом делать. Нанять людей. А не устраивать тут каторгу.
Юля остановилась с боковиной в руках. Посмотрела на свекровь. Ничего не сказала. Только лицо у неё стало серым, усталым, и Тамара Петровна вдруг заметила, какие у неё тёмные круги под глазами.
Анатолий Сергеевич тоже посмотрел. Сначала на Тамару Петровну. Потом на дочь. Долго смотрел на дочь. На её грязные перчатки, на мокрые от пота волосы, на то, как она держит эту боковину, чуть покачиваясь от тяжести.
Потом повернулся к дивану.
— Встань, — сказал он негромко.
Игорь не шелохнулся.
— Я сказал: встань.
— Анатолий Сергеевич, я вам не подчинённый. Я у себя дома.
И тут тесть не выдержал.
— Ты мужик или бесполезный кусок дивана?! — рявкнул он так, что звякнула посуда в серванте. — Твоя жена с утра на ногах! Она после суточной смены пришла, в шесть утра! Сегодня у неё выходной, но она не спала, а пошла шкафы разбирать! С отцом пошла, потому что ты отказался помогать! А ты лежишь! Бутерброды жуёшь! Футбол смотришь! Ты на чьи деньги этот футбол смотришь? На её! Интернет её! Телевизор её! Диван её! Ты хоть что-нибудь в этом доме своё имеешь, кроме штанов?!
Игорь побледнел и сел на диване.
Тамара Петровна бросилась вперёд, встала между тестем и сыном.
— Как вы смеете?! Как вы смеете так с ним разговаривать?! Немедленно прекратите! Это мой сын! Не смейте его оскорблять!
Анатолий Сергеевич медленно повернулся к ней.
— А вы, Тамара Петровна, помолчите. Я и до вас дойду.
— Что?!
— Что слышали. — Он вытер руки о штаны. Голос у него стал тише, но от этого ещё тяжелее. — Вы знаете, что ваш сын два года не работает? Знаете. А вы знаете, сколько моя дочь за эти два года на него потратила? Я вам скажу. Я считал. Она мне показывала. Продукты на двоих, тысяч двадцать пять в месяц. Коммуналка, восемь. Интернет и его телефон, две. Его бензин, когда он у друга машину берёт, ещё три-четыре. Его кроссовки, его куртка, его стрижка, его пиво по пятницам. Это больше сорока тысяч в месяц на семью. Двадцать четыре месяца. Миллион. Миллион, Тамара Петровна. Это общие семейные расходы, которые моя дочь почти полностью оплачивала одна за два года безработицы вашего сына.
— Она в отпуске два года не была, — продолжал Анатолий Сергеевич. — В прошлом году собиралась в Анапу, путёвку уже присмотрела, а Игорю зуб лечить надо было, двадцать тысяч. Она отказалась от отпуска. Зуб вылечила. Ему. Она три зимы в одном пуховике ходит, у него молния сломана, она булавкой застёгивает. Потому что новый пуховик десять тысяч. А ваш сын в это время купил себе игровую приставку. За сорок тысяч. С её карты, которую она ему дала на продукты. Приставка куплена в браке на семейные средства, это не его личная собственность, а общая покупка, которая и осталась у Юли.
— Это… это неправда, — сказала Тамара Петровна. Но голос у неё дрогнул.
— Спросите у него.
Тамара Петровна посмотрела на сына. Игорь отвёл глаза.
— Ну мама, — пробормотал он. — Ну она старая уже была, приставка. Я же не знал, что Юлька так переживать будет.
Тамара Петровна вдруг почувствовала, как у неё горят уши.
— У него временные трудности, — сказала она. Голос прозвучал неуверенно даже для неё самой. — Ему тяжело. Мужчине без работы тяжело. Ему нужна поддержка…
— Два года — это не временные трудности, — сказал Анатолий Сергеевич. — Это образ жизни. И приучили его к этому вы. Не обижайтесь. Я вас не знаю почти. Но я вижу. Он с детства знает: мама прикроет. Мама скажет, что он не виноват. Мама найдёт, кто виноват. Сначала учителя были виноваты. Потом начальники. Теперь жена. А он лежит на диване и ждёт, когда мама приедет с пирожками и всех построит. Вот и вы приехали. С пирожками. Строить мою дочь.
В квартире стало очень тихо. Только из телевизора доносился голос комментатора.
Игорь вскочил с дивана.
— Вы не имеете права! — закричал он, но голос сорвался на фальцет. — Вы не имеете права так с моей матерью разговаривать! Извинитесь! Немедленно! Слышите? Извинитесь перед мамой!
Анатолий Сергеевич посмотрел на него. Ничего не ответил.
Тамара Петровна увидела, как Юля медленно опустила боковину шкафа на пол. Прислонила к стене. Сняла перчатки. Посмотрела на мужа.
Это был странный взгляд. Тамара Петровна потом долго его вспоминала. В нём не было злости. Не было обиды. Была только какая-то бесконечная, глухая усталость. И разочарование. Как будто Юля много лет ждала, что что-то случится, а теперь поняла, что не случится никогда.
— Игорь, — сказала Юля тихо. — Мой отец с восьми утра здесь. Ему шестьдесят семь лет. У него спина больная. Он таскает мебель вместо тебя. А ты требуешь, чтобы он извинился перед твоей мамой. А передо мной кто-нибудь извинится? Ты хоть раз за два года меня защитил? Хоть раз встал на мою сторону?
Игорь растерянно молчал.
— Нет, — сказала Юля. — Ни разу. Ты всегда защищаешь маму. Всегда. А я для тебя кто? Кошелёк? Кухарка? Грузчик?
— Юля…
— Я больше не буду, — сказала Юля. Сказала спокойно, ровно, как будто давно приготовила эти слова. — Я больше не буду это терпеть. Я подаю на развод. И прошу тебя освободить мою квартиру. В течение недели.
Тамара Петровна ахнула.
— Юля! Ты что говоришь?
— То, что давно надо было сказать.
— Ты предательница! — закричал Игорь. — Неблагодарная! Я тебе пять лет жизни отдал! А ты меня выгоняешь! Из-за шкафов! Из-за того, что твой папаша на меня наорал!
— Пять лет жизни, — повторила Юля. — Ты мне ничего не отдал, Игорь. Это я тебе отдала. Пять лет и миллион. Неделя.
Тамара Петровна схватила невестку за руку.
— Юля, опомнись. Как ты можешь? Он же без тебя пропадёт! Ты бессердечная! Ты эгоистка! Тебе только твоя квартира дорога, твои деньги, твои шкафы!
Юля аккуратно высвободила руку.
— Тамара Петровна. Я два года содержала вашего сына. Я ни разу не попросила у вас ни копейки. Когда вы звонили и говорили «потерпи», я терпела. Когда вы говорили «у него временные трудности», я верила. Когда вы рассказывали подругам, что я требовательная, я молчала. Я больше не могу. Забирайте его. Он ваш.
— Эгоистка, — повторила Тамара Петровна. — Только о себе думаешь.
Юля ничего не ответила. Повернулась к отцу.
— Папа. Давай столешницу вынесем. Вдвоём.
И они вынесли. Вдвоём. Тамара Петровна стояла в коридоре и смотрела, как отец и дочь, пыхтя, тащат тяжёлую столешницу к двери, как Анатолий Сергеевич придерживает её спиной на лестнице, как Юля командует: «Папа, левее, папа, осторожно». Игорь стоял рядом с матерью и не двигался.
Домой Тамара Петровна ехала на автобусе. Сидела у окна, сжимая на коленях пустой пакет из-под пирожков, и злилась. На этого грубого мужика с его тяжёлыми руками. На невестку, которая молчала, молчала пять лет, а теперь вот выставила мужа за дверь. На всех.
А потом, где-то между третьей и четвёртой остановкой, она вдруг подумала про пуховик. Застёгнутый на булавку. И про приставку за сорок тысяч. И про Анапу. Игорь ей тогда, в прошлом июле, рассказывал, что зуб лечил. Хвастался, какая клиника хорошая. А что Юля из-за этого зуба отпуск отменила, не рассказывал.
Тамара Петровна отогнала эту мысль. Мало ли что тесть наговорит. Он Юлин отец, он за неё горой. А она, Тамара Петровна, горой за своего. Так и должно быть.
Через неделю Игорь переехал к матери.
Тамара Петровна радовалась. Честно радовалась. Наконец-то сынок избавился от этой сухой, расчётливой женщины. Наконец-то будет жить по-человечески. Она приготовила сыну место. Комната у неё была одна: Тамара Петровна жила в однушке на Садовой. Она поставила для сына раскладной диван у окна, а сама перебралась на кухню, на узкую тахту. Ничего, потерпит. Ради сыночка.
Первую неделю было хорошо. Игорь спал до обеда, она готовила ему завтраки, обеды, ужины. Он хвалил её котлеты, говорил, что у Юльки таких никогда не было. Тамара Петровна сияла.
Потом начались трудности.
Пенсия у Тамары Петровны была двадцать шесть тысяч. Раньше ей хватало: она жила одна, ела мало, лишнего не покупала. Теперь в холодильнике всё исчезало за два дня. Игорь ел много. Мясо каждый день. Сыр, колбаса, пельмени. Пиво по пятницам. Сигареты.
Через две недели Тамара Петровна сняла первые деньги со своего вклада. Того, что копила на чёрный день.
Однажды вечером Игорь зашёл к ней на кухню с телефоном в руке.
— Мама. Слушай. Позвони Юльке, а? Ну ты умеешь с ней разговаривать. Скажи, что я переживаю. Что я готов вернуться. Ну, если она извинится за отца. И пусть она мне хоть приставку отдаст, я её там оставил, в шкафу.
— Сынок, — осторожно сказала Тамара Петровна, — а может, ты сам ей позвонишь? Сам извинишься?
— За что? — искренне удивился Игорь. — Это её отец на меня орал. Я-то тут при чём?
Тамара Петровна не стала звонить Юле. Сама не поняла почему. Просто не стала.
В субботу она встретила на рынке подругу, Валю, с которой когда-то работала в банке. Рассказала ей, как Игорёк теперь живёт у неё, как тяжело.
— А ты чего хотела, Тома? — вздохнула Валя. — Ты ж его сама таким вырастила. Я тебе ещё двадцать лет назад говорила: дай парню самому хоть что-нибудь сделать. А ты: «Он маленький, он не умеет». Вот и не умеет.
Через месяц Тамара Петровна сняла со вклада ещё.
— Игорёк, — сказала она осторожно, — ты бы поискал работу, а? Тяжело мне одной.
— Мама, я ищу, — сказал Игорь, не отрываясь от телефона. — Ну нет нормальных вакансий. Одно барахло. Ты же не хочешь, чтобы я грузчиком пошёл?
Тамара Петровна вздрогнула. Это были её слова. Её собственные слова, которые она когда-то говорила сыну. «Не грузчиком же тебе работать».
Через неделю она попросила его сходить в магазин. За хлебом, молоком и картошкой. Он поморщился.
— Мама, ну сходи сама. Я устал.
— От чего ты устал, сынок?
— Ну… Вообще. Морально.
Ещё через неделю, когда она осторожно напомнила ему про электричество, которое он жёг ночами за приставкой, он раздражённо бросил:
— Мама, ну хватит меня пилить! Как Юлька, честное слово!
Тамара Петровна ничего не ответила. Ушла на кухню. Села на свою узкую тахту.
Она впервые за много лет почувствовала себя совершенно беспомощной. Сын лежал на диване в её единственной комнате. Деньги на вкладе таяли. Спина болела от тахты. А она не знала, что делать. Не знала, как заставить его встать. Она никогда в жизни не заставляла его встать. Всегда вставала сама. За него.
Через три месяца после того субботнего утра Юля официально развелась с Игорем. Тамара Петровна узнала об этом от самого Игоря. Он сказал мимоходом, за ужином, жуя котлету:
— Кстати, нас развели. Сегодня бумажка пришла. Ну и ладно. Я и не ходил в суд.
Тамара Петровна в тот вечер долго мыла посуду. Потом вошла в комнату. Игорь лежал на раскладном диване, перед телевизором, с пультом в руке. На журнальном столике стояла кружка и тарелка с бутербродами. По телевизору шёл футбол.
Тамара Петровна вдруг увидела это всё как будто со стороны. Как тогда, в октябре, в квартире на Привокзальной. Та же поза. Та же кружка. Тот же пульт. Только диван другой.
— Игорёк, — сказала она. — Сынок. Тебе тридцать четыре года. Надо искать работу. Любую. Мне тяжело. У меня вклад кончается. Я не вытяну нас двоих.
Игорь вздохнул. Тяжело, страдальчески. Не отрывая глаз от экрана.
— Мама, ну я же ищу. У меня временные трудности. Мужчине тяжело без работы. Мне нужна поддержка, а не упрёки. Ну не дави ты на меня.
Тамара Петровна стояла в дверях и слушала. Слово в слово. Её собственные слова. Те самые, которые она два года говорила Юле по телефону. «Временные трудности». «Ему нужна поддержка». «Не дави». Тогда ей казалось, что это правильные слова. Добрые, заботливые, материнские.
А сейчас, когда их говорили ей, они звучали совсем по-другому.
Она вдруг очень ясно представила Юлю. Ту, в старой футболке, с грязной полосой на лбу, с серым от усталости лицом. С боковиной шкафа в руках. Два года. Два года эта женщина слышала эти слова. От мужа. И от неё, Тамары Петровны. И терпела.
Тамара Петровна ушла на кухню. Села на тахту. Достала телефон.
Долго смотрела на экран. Нашла в контактах «Юля». Номер она так и не удалила.
Набрала сообщение. Стёрла. Набрала снова.
«Юля, это Тамара Петровна. Ты была права. Прости меня».
Подумала. Нажала «Отправить».
Положила телефон на стол экраном вниз. Ответа она не ждала. Не заслужила.
Из комнаты доносился голос футбольного комментатора и хруст бутерброда. Тамара Петровна встала, налила себе воды из-под крана и долго пила её маленькими глотками, глядя в тёмное окно.
Завтра надо будет купить газету с вакансиями. И положить сыну на подушку. Обведя красным самые простые.

