Первый взнос за квартиру Елена собирала четыре года. Работала бухгалтером в транспортной компании, брала на дом отчёты двух магазинов, жила в общежитии от завода, где за комнату брали символические деньги. Каждый месяц откладывала по тридцать тысяч. Когда на вкладе набралось миллион семьсот, она уже встречалась с Валерием.
— Давай подождём со свадьбой, — сказала она тогда. — Я сначала квартиру возьму. Хочу, чтобы было куда тебя привести.
— Давай вместе возьмём, — предложил он. — Я помогать буду. Ипотеку пополам потянем.
Они расписались в мае, а в июле Елена подписала договор на двушку в новом доме на Широтной. Четыре миллиона восемьсот. Миллион пятьсот — её первый взнос, переведённый с её вклада. Три миллиона триста — ипотека на пятнадцать лет. Платёж вышел тридцать четыре тысячи в месяц.
Валерий обещал платить половину. Ни одного месяца он этого не сделал.
Сначала он объяснял, что у него маленькая зарплата. Валерий работал механиком в автобусном парке, получал пятьдесят пять тысяч. Не густо, но и не так мало, чтобы не положить в семью ни рубля. Потом появилась другая причина: дом матери.
Ирина Петровна жила одна в старом частном доме в Тараскуле. Дом был ещё дедовский, и у него постоянно что-то ломалось. То крыша, то забор, то печь, то колодец. Валерий каждые выходные ездил туда с инструментами и каждый месяц объяснял:
— Лена, ну ты же понимаешь, маме нужно. Там шифер весь потрескался. Как я ей откажу?
Елена понимала. Она сама выросла без отца и знала, каково одной тянуть хозяйство. Считала, что это временно. Вот починят крышу, поставят забор, и Валера начнёт помогать.
Но через месяц после свадьбы выяснилось кое-что ещё.
Елена искала в его куртке ключи от машины и нашла там чужую банковскую карту. Вернее, не чужую — карту на имя Валерия, но совсем другого банка. Его зарплатную карту она видела раньше, она была синей. А эта — красная, с надписью «Пенсионная».
— Валера, это что?
— А, это… — он замялся. — Это мама мне свою дала, на бензин. Я ей свою отдал.
— В смысле — отдал свою?
— Ну зарплатную. Она ей распоряжается. Мама лучше умеет с деньгами. Я же транжира, ты знаешь. А так она мне выдаёт сколько надо, а остальное у неё. Надёжнее.
Елена долго смотрела на мужа.
— То есть твоя зарплата приходит маме?
— Ну да. Лена, ну какая разница? Деньги же в семье остаются.
— В какой семье, Валера? В нашей — нет. Наша ипотека — тридцать четыре тысячи. Коммуналка — шесть. Продукты — двадцать. Это кто будет платить?
— Ну пока ты. Ты же больше получаешь. А потом я начну, честно. Как только маме дом доделаем.
Когда она пыталась возражать, Валерий обижался. Говорил, что она жадная. Что у неё всё в цифрах, а у него живой человек. Что мама одна растила его и сестру, работала на двух работах, и теперь заслужила спокойную старость.
— Спокойную старость — да, — отвечала Елена. — Но мы тоже не на пустом месте живём. У нас ипотека. Ты обещал половину.
— Обещал — значит, буду. Не дави на меня.
На третий год Елена попробовала по-другому. Села вечером с ноутбуком и сделала таблицу: все расходы семьи, все доходы, кто сколько вносит. Показала мужу.
— Смотри. Я плачу сто процентов. Давай ты хотя бы пятнадцать тысяч в месяц будешь класть. На продукты. Маме ведь всё равно остаётся сорок.
Валерий посмотрел на таблицу, почесал затылок.
— Ну ладно. Пятнадцать. Давай с следующего месяца.
В следующем месяце он перевёл ей пятнадцать тысяч. Елена даже растрогалась. А через месяц перевода не было.
— Лена, ну маме баня понадобилась, там сруб сгнил. В следующем месяце точно.
В тот же вечер, когда Валерий был в душе, у него на тумбочке засветился телефон. Сообщение от «Мама». Елена не собиралась читать, но экран был прямо перед глазами: «Сынок, Ленке больше не переводи. Она и так много получает, пусть сама крутится. Нам баню доделывать».
Елена отвернулась и сделала вид, что ничего не видела. Утром спросила только одно:
— Валера, а ты сам как думаешь? Мне правда надо самой крутиться?
Он отвёл глаза и пробормотал, что опаздывает на смену.
Больше он не перевёл ни разу. Дом матери никогда не доделывался. После крыши понадобился новый забор, после забора — баня, после бани — теплица из поликарбоната. Ирина Петровна получала зарплату сына и решала, на что её потратить. Елене оставалось всё остальное.
Елена работала уже главным бухгалтером, получала девяносто восемь тысяч и вела по вечерам ещё две фирмы. Этого хватало. Впритык, но хватало. Каждую свободную тысячу она отправляла в досрочное погашение. Одежду себе перестала покупать. Пять лет носила одно пальто. В отпуск не ездила. Подруги перестали звать её в кафе, потому что она всегда отказывалась.
А Валерий тем временем отдыхал. Каждое лето — рыбалка на Тоболе с друзьями. Позапрошлой весной — неделя в Сочи. Прошлой осенью — горнолыжный курорт в Шерегеше.
— Мама подарила, — объяснял он, собирая чемодан.
Мама дарила ему его же собственные деньги. Но вслух этого почему-то никто не говорил.
На седьмом году ипотеки от трёх миллионов трёхсот оставалось девятьсот двенадцать тысяч. Елена считала месяцы. Если не болеть, не терять подработки и класть в досрочное ещё по двадцать, через три года квартира была бы свободна.
В конце октября Валерий за ужином отложил вилку и сказал непривычно деловым тоном:
— Лена. Покажи мне, пожалуйста, наши накопления. Что у тебя на счетах.
— Зачем?
— Ну как зачем. Мы семья. Надо планировать. Расходы, будущее. Я хочу понимать, сколько у нас всего.
— Валера, у нас всего — ипотека. Девятьсот двенадцать тысяч долга. И у меня немного на подушке, на случай если что-то сломается.
— Сколько немного?
— А почему ты спрашиваешь?
— Ну просто. Покажи приложение. Там же всё видно.
Елена посмотрела на него. Семь лет он не интересовался ни ипотекой, ни коммуналкой, ни продуктами. Ни разу не спросил, сколько они должны банку. А теперь вдруг захотел видеть её счета.
— Нет, — сказала она. — Не покажу.
— Почему?
— Потому что ты мне за семь лет ни рубля не дал. А твоя карточка у твоей мамы. Мне кажется, я имею право хотя бы свои счета держать при себе.
Валерий обиделся, ушёл в комнату и весь вечер разговаривал с кем-то по телефону, прикрыв дверь.
Через неделю, во вторник, в половине восьмого вечера, в дверь позвонили. Елена открыла. На пороге стояла Ирина Петровна в пуховике и вязаной шапке, с хозяйственной сумкой.
— Здравствуй, Лена. Валера дома?
— Дома. Проходите.
Свекровь прошла на кухню, села за стол, сняла шапку и достала из сумки общую тетрадь в клетку. На обложке крупными буквами было выведено: «Расходы».
— Вот, — сказала она. — Это теперь будет у вас.
— Что это? — не поняла Елена.
— Тетрадь учёта. Будешь записывать, куда что тратишь. По дням. Я раз в неделю буду проверять. А то, я смотрю, у вас тут никакой финансовой дисциплины. Деньги текут непонятно куда.
Елена рассмеялась. Подумала, что это шутка. Или что свекровь что-то перепутала, приняла её за кого-то другого.
— Ирина Петровна, вы, наверное, ошиблись. Я сама бухгалтер. Я этим на работе каждый день занимаюсь.
— Вот и тем более. Значит, тебе не трудно будет.
Елена повернулась к мужу. Валерий стоял в дверях кухни, сложив руки на груди.
— Валера?
— Мама права, Лена, — сказал он спокойно. — Мы с ней поговорили. Нам надо навести порядок в деньгах. Ты сама не справляешься, раз не можешь мне показать, что на счетах.
— Вы с ней… поговорили? Обо мне?
— О семье, — поправил он.
— Ты получаешь девяносто восемь, — вдруг сказала Ирина Петровна. — Плюс подработки, тысяч тридцать. Плюс квартальная премия. Это сто тридцать в месяц. А на что уходит, непонятно.
Елена похолодела. Свою зарплату она никогда не называла свекрови. Ни разу. Значит, назвал Валерий. И про подработки рассказал. И про премию.
Они обсуждали её. Её доходы, её счета, её деньги. Без неё. Уже давно.
Ирина Петровна открыла тетрадь. Оказалось, на первой странице уже был список, написанный аккуратным учительским почерком.
— Вот, я тут посмотрела, что ты за месяц накупила. Мне Валера рассказывал. Сапоги зимние — девять девятьсот. Это зачем? У тебя же были.
— Им шесть лет. Они протекли.
— Подклеить можно было. Я в одних сапогах десять лет ходила. Дальше. Стрижка — тысяча восемьсот. Это что, нельзя дома подровнять? Кофе в кафе — двести пятьдесят. Каждый день, что ли? Крем для лица — тысяча двести.
Свекровь подняла глаза.
— А теперь покажи мне историю переводов в банке. За последние три месяца. Я хочу видеть, куда уходят деньги.
Елена сидела и смотрела на неё. На тетрадь. На мужа, который стоял, сложив руки, и молчал. И вдруг ей стало смешно. До нелепости смешно.
— Может, вам ещё пароль от банковского приложения сказать?! — усмехнулась она.
Ирина Петровна покраснела.
— Ты как со мной разговариваешь? Я тебе в матери гожусь! Прояви уважение к старшим!
— Мама, — Валерий подошёл к столу. — Подожди. Лена, ты что, не понимаешь? Ты сейчас сознательно разрушаешь семью. Мама пришла по-хорошему, помочь. А ты над ней издеваешься.
— Помочь? — Елена перестала улыбаться. — Тогда объясни мне, Валера. Спокойно. Зачем вам понадобилось проверять мои расходы? Почему именно сейчас? Почему неделю назад ты захотел видеть мои счета?
Валерий переглянулся с матерью. Ирина Петровна едва заметно кивнула. Тогда он сел за стол.
— Ладно. Скажу как есть. Мы с мамой решили продать квартиру.
Елена не поверила своим ушам.
— Что?
— Продать эту квартиру. Она сейчас стоит миллионов восемь. Ипотеку закроем, останется семь. На эти деньги построим маме новый дом. Там, в Тараскуле, на её участке. Старый уже не спасти, только сносить. Двухэтажный, большой. Мы туда переедем. Всем вместе удобнее будет.
— На чьё имя будет дом?
— На мамино, конечно, — вмешалась Ирина Петровна. — Земля же моя. Вам выделим две комнаты на втором этаже. Хорошие, светлые. Вам двоим хватит.
Елена медленно перевела взгляд с неё на мужа.
Вот оно что. Вот почему понадобились её счета. Вот почему тетрадь, проверка, «финансовая дисциплина». Они хотели знать, сколько у неё есть. Сколько ещё осталось по ипотеке. Хватит ли на дом для мамы. И сколько можно урезать, чтобы она быстрее закрыла кредит.
— Подожди, — сказала она. — То есть вы ждали, пока я выплачу ипотеку? Чтобы потом продать квартиру?
— Ну а что такого? — Валерий пожал плечами. — Ты же почти закрыла. Мама сказала, что квартира для нас слишком дорогая. Зачем двоим двушка в городе за восемь миллионов? А маме дом нужен. И мы тоже будем там жить, не на улице же.
— Это деньги семьи, — добавила свекровь. — Ты платила как член семьи. Значит, это общий вклад. Всё общее. Вот и вложим в общий дом.
Елена встала. Прошла в комнату, открыла шкаф, достала синюю папку с документами. Вернулась на кухню и положила папку на стол перед мужем. Прямо поверх тетради.
— Вот, Валера. Смотри.
Она открыла папку.
— Договор купли-продажи. Цена — четыре миллиона восемьсот. Первый взнос — миллион пятьсот. Вот выписка с моего вклада. Вклад открыт за четыре года до свадьбы. Все деньги на нём были моими. Вот перевод продавцу. Видишь дату? Это мои деньги, Валера. Не общие.
Она перевернула страницу.
— Вот график платежей. Семь лет. Восемьдесят четыре месяца. Тридцать четыре тысячи каждый месяц. Плюс досрочные. Я посчитала: банку за эти годы ушло три миллиона сто тысяч. Проценты, тело долга, страховка. Из них ты не заплатил ни рубля. Ни одного. Вот выписка по моему счёту, отсюда шли платежи. А вот, — она достала ещё один лист, — коммуналка. Семь лет. Почти полмиллиона. Продукты я не считала, но это примерно столько же, если не больше.
Валерий смотрел на цифры. Кажется, впервые за семь лет он увидел их все вместе.
— Ты обещал платить половину ипотеки. Ещё до свадьбы. Потом говорил, что зарплата маленькая. Потом — что маме крыша нужна. Потом забор. Потом баня. Потом теплица. Ты ездил в Сочи и в Шерегеше, пока я пятый год носила одно пальто. И «мама подарила» — это были твои деньги, Валера. Твоя зарплата, которую ты отдавал маме, а не в семью.
Он поднял на неё глаза. Хотел что-то сказать, но промолчал.
— А теперь вы с мамой хотите продать мою квартиру, чтобы построить ей дом. На её имя. И выделить мне две комнаты на втором этаже. В моей же квартире, только в другом месте.
— Лена, — начала Ирина Петровна, — ты не так всё…
— Я всё так понимаю, Ирина Петровна. Я бухгалтер. Я умею читать цифры.
Валерий вдруг встал. Лицо у него стало жёстким, чужим.
— Знаешь что, Лена. Хватит. Либо ты сейчас соглашаешься на продажу, по-хорошему, либо я подаю на развод. И на раздел имущества. Квартира куплена в браке. Значит, половина моя. По закону. Так что не думай, что ты одна тут хозяйка. Я всё равно своё получу. Через суд.
Ирина Петровна торжествующе кивнула.
Елена долго смотрела на мужа. Ей казалось, что она смотрит на совершенно незнакомого человека. Семь лет она верила, что всё временно. Что он изменится. Что вот-вот достроят дом матери, и Валера начнёт помогать. А он просто ждал, когда она закроет ипотеку. Чтобы забрать то, что она заработала.
— Хорошо, — сказала она. — Подавай.
— Что?
— Подавай на развод, Валера. И на раздел. Я согласна.
Он явно не ожидал. Растерянно посмотрел на мать.
— Ты подумай, Лена, — сказала свекровь. — Ты же одна останешься.
— Я и так одна, Ирина Петровна. Семь лет одна. Просто раньше думала, что замужем.
Она взяла со стола тетрадь «Расходы», закрыла её и протянула свекрови. Та не взяла. Тогда Елена положила тетрадь на подоконник.
Валерий в тот же вечер уехал с матерью в Тараскуль.
Елена осталась одна. Долго сидела на кухне, не включая верхний свет. Потом достала калькулятор, тот самый, рабочий, с крупными кнопками, и начала считать. Не потому что надо было, а потому что так ей было легче думать. Ипотека, коммуналка, продукты. Год за годом. Цифры складывались в столбики, столбики в страницы. В два часа ночи она дошла до конца и посмотрела на итог.
За семь лет брака она потратила на их общую жизнь больше четырёх миллионов. Валерий — ноль.
Ей было не жалко денег. Ей было жалко семи лет, в которые она верила, что всё вот-вот наладится.
Под утро она позвонила маме в Ишим. Мама взяла трубку после первого гудка, как всегда.
— Леночка? Что случилось?
Елена рассказала. Мама долго молчала, потом сказала:
— Я ведь тебе на свадьбе говорила, что он на мать смотрит, а не на тебя. Ты обиделась тогда.
— Помню.
— Ничего, доча. Ты сильная. Ты всё посчитаешь, ты у меня умная. Только не уступай. Хватит уже уступать.
На следующий день Елена отпросилась с работы и поехала к юристу. Её посоветовала коллега, Марина Сергеевна, немолодая женщина, специализировавшаяся на семейных спорах.
Марина Сергеевна внимательно выслушала, долго листала документы. Потом сняла очки.
— Давайте сразу честно, Елена Викторовна. Квартира куплена в браке. Значит, по общему правилу она считается совместной собственностью, даже если оформлена на вас. Но есть важное «но». Первый взнос — полтора миллиона — это ваши личные деньги, накопленные до брака. У вас есть выписка, перевод, даты. Это мы докажем. Эта часть квартиры будет признана вашей личной.
— А остальное?
— Остальное — то, что выплачено банку за годы брака. Тут сложнее. Ваша зарплата, полученная в браке, по закону тоже считается общей, даже если муж не вложил ни рубля. Так что на половину выплаченного он, скорее всего, будет иметь право. Суд может иногда отступить от равных долей, если супруг тратил доходы во вред семье. Вот эта история с картой у матери — это нам в плюс. Но обещать не буду. Суды это делают неохотно.
— Значит, он получит половину?
— Не половину квартиры. Половину той части, которая оплачена в браке общими деньгами. Это существенно меньше. Если у вас есть ещё платежи, сделанные личными деньгами, добрачными, это тоже надо показать.
Елена подумала. И вспомнила.
— Есть. В первый год я сделала досрочный платёж двести тысяч. С того же старого вклада, где оставался остаток после первоначального взноса.
— Отлично. Тащите всё. Выписки, чеки, график. Будем считать до рубля.
— Это я умею, — сказала Елена.
Две недели она собирала документы. Запросила в банке полные выписки за семь лет. Нашла договор старого вклада. Сделала таблицу: каждый платёж, дата, откуда шли деньги. Отдельно — переводы Валерия. Отдельно — то, что он тратил на отдых, судя по его же фотографиям в соцсетях.
В середине ноября, ещё до иска, Валерий приехал сам. С букетом хризантем и тортом. Позвонил в дверь, хотя ключи у него ещё были.
— Лена. Давай поговорим. Мама передумала строить. Ну или не сейчас, потом. Давай всё забудем, а? Я погорячился с разводом.
— А карточка твоя где, Валера?
Он замялся.
— У мамы. Ну Лена, это же не главное.
— Для меня главное. Ты семь лет живёшь со мной, а деньги отдаёшь ей. И мои деньги вы с ней тоже уже поделили. Даже тетрадь завели. Нет, Валер. Подавай, как собирался.
Он постоял на пороге, потом сунул ей в руки торт и ушёл. Торт она отдала соседке с ребёнком.
В конце ноября Валерий подал иск. В исковом заявлении он требовал признать за ним половину квартиры или выплатить компенсацию — четыре миллиона рублей. Половина рыночной стоимости.
Сам развод оформили отдельно, через ЗАГС, в январе: оба согласились, детей не было. Но раздел имущества оказался отдельной процедурой, и судебное разбирательство по иску Валерия продолжилось уже после расторжения брака.
Судебных заседаний было три. На каждое Валерий приходил с матерью. Ирина Петровна сидела в коридоре и громко, чтобы слышали все, рассказывала незнакомым людям, что невестка обобрала её сына и оставила его без угла.
На втором заседании судья, сухая женщина в очках, спросила Валерия:
— Истец, вы подтверждаете, что ваша заработная плата за весь период брака поступала на карту, находившуюся в распоряжении вашей матери?
— Ну… да. Но она тратила на семью. На дом.
— На чей дом?
— На мамин.
— Вы проживали в этом доме?
— Нет. Мы жили в квартире.
Судья ничего не сказала. Только сделала пометку в деле.
На третьем заседании адвокат Валерия, молодой и самоуверенный, попросил допросить свидетеля. Ирина Петровна вошла в зал в лучшем своём костюме и с ходу заявила, что все эти годы помогала молодой семье деньгами.
— Я им постоянно давала! На ремонт, на продукты! Сын мне зарплату отдавал, а я им обратно возвращала, что нужно!
— Чем вы можете это подтвердить? — спросила судья. — Переводы, расписки?
— Ну… наличными давала. Из рук в руки.
— Сколько и когда?
Ирина Петровна запнулась.
— Ну… по-разному. Когда сколько.
Марина Сергеевна попросила приобщить к делу выписку по карте Валерия, которую суд запросил в банке. За семь лет с неё не было ни одного перевода на счета Елены. Зато были оплаты в строительном магазине, в гостевом доме на Тоболе, в отеле в Сочи и на горнолыжном курорте. И снятие наличных в Тараскуле, по пятнадцать-двадцать тысяч, раз в неделю.
Свекровь замолчала и больше в тот день ничего не говорила.
Елена положила перед судьёй свою таблицу. Шестнадцать страниц. Каждая строчка — платёж. Каждая сумма — с выпиской. Марина Сергеевна потом сказала, что за двадцать лет практики не видела, чтобы ответчица так подготовилась сама.
Решение суд вынес в феврале. Первоначальный взнос и досрочный платёж с добрачного вклада признали личными средствами Елены. Остальное, выплаченное банку за годы брака, признали общим. От равенства долей суд отступать не стал, но и рыночную стоимость квартиры брать за основу не стал тоже. Суд не стал делить общую сумму выплат с процентами и страховкой, а выделил из неё фактически погашенный основной долг. Из двух миллионов трёхсот восьмидесяти восьми тысяч погашенного долга суд вычел добрачные двести тысяч. Оставшаяся сумма — два миллиона сто восемьдесят восемь тысяч — была поделена пополам, и с учётом округления Валерию присудили компенсацию в размере один миллион сто тысяч рублей. Квартира оставалась за Еленой. Вместе с остатком долга перед банком.
Не четыре миллиона. Один и сто.
Валерий вышел из зала мрачный. Ирина Петровна громко спрашивала у кого-то по телефону: «Как миллион? Какой миллион? Она же восемь стоит!»
— Это хороший результат, — сказала Марина Сергеевна в коридоре. — Честно. Могло быть хуже.
Валерий догнал Елену у гардероба, пока мать разговаривала по телефону.
— Лена, — сказал он вполголоса. — Слушай. А если я откажусь от этих денег? Ну, от компенсации. Ты меня пустишь обратно? Я маме скажу, что сам так решил.
Елена застегнула пальто и посмотрела на него.
— Валера, ты сейчас торгуешься. Миллион против того, чтобы вернуться. Ты понимаешь, как это звучит?
— Я просто хочу как было.
— А как было? Я плачу, ты отдаёшь зарплату маме, а мама проверяет мои сапоги? Нет. Забирай деньги. Это честнее.
Миллиона ста тысяч у Елены не было. На подушке лежало сто сорок тысяч. Она выставила на продажу свой старенький «Солярис». Купил его через неделю студент-первокурсник, которому отец помогал с деньгами. Парень полчаса ходил вокруг машины, гладил крыло и не верил, что у него теперь своя. Елена отдала ему ключи и вдруг поняла, что ей совсем не жалко. Шестьсот тысяч.
Ещё триста пятьдесят она взяла потребительским кредитом в своём банке. Итого получалось миллион девяносто тысяч. Недостающие десять тысяч Елена добавила из квартальной премии. Через месяц после решения суда перевела Валерию всю сумму, до рубля. Он прислал короткое сообщение: «Получил».
А вечером позвонила Ирина Петровна. С незнакомого номера, чтобы Елена взяла трубку.
— Ты думаешь, ты победила? — голос у неё срывался. — Ты моего сына без дома оставила! Я на этот миллион даже фундамент нормальный не залью! Ты бы хоть по-человечески добавила, раз совесть есть!
— Ирина Петровна, суд всё посчитал. Я заплатила, сколько положено. До рубля. Больше я вам ничего не должна.
— Бухгалтерша! — выплюнула свекровь и бросила трубку.
Елена внесла номер в чёрный список.
С домом у Ирины Петровны ничего не вышло. На миллион сто в Тараскуле можно было поставить разве что фундамент и половину коробки. Свекровь посчитала и передумала. Старый дедовский дом так и стоял, с новым забором и теплицей. Валерий остался жить у матери. Деньги, как рассказала потом общая знакомая, ушли на новую машину и на погашение каких-то его долгов, о которых Елена даже не знала. Карточка с его зарплатой по-прежнему лежала у Ирины Петровны в серванте.
Остаток ипотеки Елена платила одна. Как и раньше. Только теперь это была её квартира целиком, без чужих тетрадей и чужих планов. Без мужа, который ждал, когда она закроет долг. Без свекрови, которая считала её сапоги.
В марте, пятнадцатого, ей пришла зарплата. Девяносто восемь тысяч. Елена открыла приложение и долго смотрела на цифру. Платёж по ипотеке ушёл автоматически. Платёж по потребительскому кредиту — тоже. Коммуналку она оплатила сразу. Осталось чуть больше тридцати.
Тридцать тысяч, о которых никто не спросит. Которые никто не проверит. Которые не надо никому показывать.
Тетрадь «Расходы» всё это время так и лежала на подоконнике, куда она её положила в тот вечер. Свекровь её не забрала.
Елена взяла тетрадь, открыла. На первой странице аккуратным почерком Ирины Петровны: «Сапоги — 9900. Стрижка — 1800. Кофе — 250. Крем — 1200».
Она вырвала эту страницу, скомкала и выбросила в мусорное ведро. Потом взяла ручку и на чистом листе вверху написала: «Хочу».
И ниже, подумав, начала список:
«Пальто. Новое, светлое.
Курсы итальянского. Давно хотела.
Неделя на Байкале. Летом.
Кофе в кафе. Каждый день, если захочется».
Она перечитала, улыбнулась и поставила напротив последней строчки галочку. Потом надела старое пальто, пока что старое, взяла сумку и пошла вниз, в кофейню на углу.

