Подстаканник был железнодорожный, тяжёлый, мельхиоровый, с паровозом на боку. Папа подарил его Саше в тот день, когда она получила ключи.
— Чтоб свой чай в своём доме пила, — сказал он тогда и поставил подстаканник на подоконник пустой кухни. Мебели ещё не было, только этот подстаканник и два складных стула.
Папа тридцать лет водил электрички Калуга — Москва. Чай он пил только из подстаканника, крепкий, с лимоном, обжигаясь. И Саша с детства пила так же.
Квартира досталась ей нелегко. Когда Саше было двадцать два, родители развелись. Трёшку на Кирова продали и поделили. Мама уехала в Тулу к новому мужу. Папа купил себе комнату в общежитии на Терепце. А Саша осталась без угла.
Десять лет она снимала. Сначала комнату у бабульки на Правгороде, потом однушку на двоих с подругой — из неё их выгнали за неделю, потому что хозяин решил продать квартиру. Потом студию на окраине. Десять лет она откладывала. Работала картографом в геодезической компании, рисовала карты для кадастра, для дорожников, для нефтяников. Сначала в офисе, потом на удалёнке. Брала все заказы, какие давали. Не ездила в отпуск. Не покупала новый телефон, пока старый не разбился окончательно. Ходила в одном пуховике шесть зим подряд.
Когда ей было тридцать два, она наконец купила двушку на Ленина. Небольшую, сорок восемь метров, в кирпичном доме. Большая комната стала спальней, маленькая — кабинетом. Там она поставила стол с двумя мониторами и полку с атласами.
Однажды, на шестой год съёмных квартир, хозяйка студии позвонила ей тридцатого декабря, в восемь вечера.
— Сашенька, вы меня простите. Сын из Питера возвращается, ему жить негде. Освобождайте до десятого января.
Саша встретила тот Новый год на чемоданах. Ела гречку из кастрюли, потому что тарелки уже были упакованы. Смотрела в окно на чужой двор и считала в телефоне, сколько ещё осталось до первого взноса. Выходило — четыре года. Папа приехал второго января на своей старой «Ниве», помогал таскать коробки и молчал. Только в машине сказал:
— Ничего, дочь. Будет у тебя свой угол. Я знаю.
Своё жильё значило для неё одно: больше никто её не выселит. Никто не продаст стены у неё над головой. Никто не скажет: «Освобождайте до первого числа».
Папы не стало через полгода после её новоселья. Тихо, во сне. Саша поставила его фотографии в спальне на комод. Папа в форме машиниста, у кабины электрички. Папа с ней, маленькой, на рыбалке на Оке. Папа с подстаканником, смеётся.
С Максимом она познакомилась через год, на свадьбе у подруги. Он работал менеджером по закупкам на турбинном заводе, был спокойным, вежливым, хорошо готовил шашлык и слушал её не перебивая. Свадьбу сыграли в марте, скромно. Максим переехал к Александре сразу после ЗАГСа. До свадьбы он жил с матерью в её двухкомнатной квартире на Московской.
Саше казалось, что теперь всё будет хорошо. Наконец-то своё. Наконец-то вдвоём.
В первую же неделю Максим повесил в кабинете полку для её атласов. Ровно, по уровню. Потом они сидели на кухне, Саша пила чай из папиного подстаканника, а Максим смотрел на неё и улыбался.
— Знаешь, — сказал он, — я тут у тебя как в гостях. Но в хороших гостях. Это твой дом, Саша. Я понимаю, чего он тебе стоил. Я никогда тебя тут не обижу.
Саша тогда поверила ему сразу и полностью.
Свекровь, Алла Николаевна, ей не нравилась с первого дня. И это было взаимно. Шестьдесят три года, бывший главный бухгалтер треста, короткая стрижка с сединой, жёсткий голос. На свадьбе она весь вечер рассказывала гостям, что «Максимушка мог бы найти и получше». Потом звонила сыну каждый вечер, ровно в девять, и разговаривала по сорок минут. Саша дважды за полгода сказала ей что-то резкое. Алла Николаевна оба раза не разговаривала с ней по месяцу.
В сентябре Максим пришёл с работы и сел на край дивана.
— Саша. Тут такое дело. Мама ремонт затеяла. Ванную и кухню. Месяц, говорит, жить там невозможно, пыль, рабочие. Можно она у нас поживёт? Ну месяц всего.
Саша помолчала.
— Где она будет спать?
— Ну… в кабинете. Я раскладушку куплю, она там поместится.
— Месяц?
— Месяц. Ну, может, полтора. Саша, ну это моя мама.
Саша согласилась. Ей хотелось мира.
Первую неделю Алла Николаевна вела себя почти тихо. Спала на раскладушке в кабинете, вставала в шесть, варила себе овсянку. Разговаривала с Сашей вежливо и коротко.
Со второй недели начались перестановки.
Саша приходила на кухню и не находила соль. Соль переехала из шкафчика у плиты в шкафчик над холодильником. Кастрюли переехали вниз. Сковородки наверх. Полотенца в ванной стали висеть по-другому. Её любимая чашка исчезла с сушилки и нашлась в дальнем углу шкафа, за банками.
— Алла Николаевна, а зачем вы переставили кастрюли?
— Так удобнее. Ты же сама потом поймёшь.
— Мне было удобно, как было.
— Ну Саша, не будь мелочной.
Вечером Саша сказала мужу.
— Саша, ну не обращай внимания, — сказал Максим, не отрываясь от телефона. — Она у меня такая. Любит, чтобы всё по-её. Ну потерпи. Месяц же.
Через две недели Алла Николаевна сказала, что на раскладушке у неё болит спина. И что в кабинете душно. И что она поставит туда свой раскладной диван, который ей всё равно некуда девать на время ремонта. Диван привезли в субботу двое грузчиков. Он занял всю комнату, от окна до двери. Сашин стол с мониторами оказался прижат к стене так, что стул не задвигался.
Через три дня Саша поняла, что работать в кабинете она больше не может. Свекровь там лежала, читала, разговаривала по телефону, смотрела сериалы на планшете. Когда Саша садилась за стол, Алла Николаевна вздыхала.
— Опять твой компьютер гудит. Как самолёт. У меня голова раскалывается от этого гула.
Саша перенесла ноутбук на кухню. Мониторы так и остались в кабинете, без дела. Карты, которые она раньше рисовала на двух больших экранах, теперь приходилось делать на маленьком, за кухонным столом, вечером, когда все поужинают и освободят место. Дедлайны поплыли. Заказчик из Обнинска дважды присылал недовольные письма.
В пятницу к Саше зашла подруга Катя, с которой они когда-то снимали однушку на двоих. Было почти час ночи. Саша сидела на кухне перед ноутбуком, с наушниками, а на плите остывал чайник.
— Ты чего здесь? — шёпотом спросила Катя. — У тебя же кабинет.
— В кабинете Алла Николаевна. Ей гул мешает.
Катя посмотрела на неё долго.
— Саша. Ты десять лет мечтала, чтобы тебя никто не выселял. А теперь сидишь в своей квартире на кухне, как квартирантка. Ночью. В наушниках, чтобы никому не мешать.
— Это на месяц.
— Ну-ну, — сказала Катя. — Я таких «на месяц» знаю.
В субботу Саша попросила Максима помочь ей передвинуть стол к окну, чтобы хоть как-то протиснуться к мониторам.
— Саша, мама спит, — сказал он шёпотом. — После обеда давай.
После обеда мама смотрела сериал. Вечером у мамы болела голова. Стол так и остался у стены.
— Максим, мне негде работать, — сказала Саша. — Понимаешь? У меня работа. Это мои деньги. Наши деньги.
— Ну Саша. Ну ещё пару недель.
В октябре, в воскресенье утром, Саша зашла в спальню за свитером и остановилась у комода.
Фотографий не было.
Ни папы у электрички. Ни рыбалки на Оке. Ни папы с подстаканником. На комоде стояла ваза с искусственными пионами. Вазу Саша видела впервые.
Она нашла фотографии через полчаса, на антресоли в прихожей. Все три рамки лежали в старой обувной коробке, лицом вниз, под пакетом с ёлочными игрушками.
Саша стояла на табуретке с коробкой в руках, и у неё тряслись колени.
— Алла Николаевна, — сказала она, спустившись. — Это вы убрали папины фотографии?
Свекровь вышла из кабинета в халате.
— Я. А что такого? Нечего в спальне снимки ушедших держать. Примета плохая. И вообще, порядок должен быть. Спальня — для мужа и жены. Музей тут ни к чему.
— Это мой папа.
— Ну и что? Я же не выбросила. Положила аккуратно.
— Лицом вниз. В коробку из-под ботинок. Под ёлочные игрушки.
Из ванной вышел Максим, с полотенцем на шее.
— Что опять?
— Твоя мама убрала папины фотографии на антресоль.
— Саша, — Максим вздохнул. — Ну мама любит порядок. Она же не со зла. Ну стояли они там, она переставила. Ну поставь в другое место. В кабинет, например.
— В кабинете твоя мама живёт. На диване.
— Ну, на полку в спальне.
— Нет, — сказала Саша. — Они будут стоять там, где стояли. В спальне. На комоде. Это моя спальня и мой комод.
— Саша, ты слишком чувствительная, — сказала Алла Николаевна. — Взрослая женщина, а из-за каких-то фотографий целый скандал устраиваешь. Нервы лечить надо.
— Мама, ну… — начал Максим. Потом повернулся к жене. — Саша, ну давай не будем ругаться. Ну уступи. Ради всех. Ну какая разница, где стоят фотографии. Главное, что в сердце.
Саша посмотрела на него. Потом молча прошла в спальню, сняла с комода вазу с пионами, поставила её на подоконник и расставила рамки на прежние места. Папа у электрички. Рыбалка. Папа с подстаканником.
Вечером она позвонила маме в Тулу. Не рассказала всего, только про фотографии.
— Саша, — сказала мама после паузы. — Я с твоим папой развелась, но человек он был хороший. И ты его дочь. Если кто-то его прячет в обувную коробку, порядок тут ни при чём. Тут вопрос, кто в доме хозяин. Ты это запомни.
Саша запомнила.
Через неделю рамки с комода снова исчезли. Саша нашла их в той же обувной коробке. Поставила обратно. Через три дня всё повторилось. Свекровь даже не спорила, просто молча убирала их, пока Саша работала на кухне.
На четвёртый раз Саша не стала их доставать. Она переложила рамки в свою коробку, обернула каждую шарфом и поставила к себе в шкаф, на полку со свитерами. Подальше от чужих рук.
«Когда она уедет, — сказала себе Саша. — Тогда поставлю».
В конце октября у неё отменилась встреча с заказчиком. Она вернулась домой в три часа дня вместо семи. Открыла дверь своим ключом тихо, по привычке, чтобы не разбудить свекровь, которая днём часто спала.
Свекровь не спала. Из спальни доносились голоса. Её и Максима. Он, оказывается, тоже был дома.
— …кровать вот сюда, к окну, — говорила Алла Николаевна. — А комод этот в кабинет. Мой диван обратно увезём, вашу кровать поставим к стене, а её компьютерный стол можно и на кухню перенести. Вы с Сашей в кабинет переедете, вам и там нормально будет, молодые. А мне спальня. Я в большой комнате всю жизнь жила, не в чулане же мне теперь.
— Мама, ну я не знаю, — сказал Максим. — Саша не согласится.
— Согласится. Ты муж или кто? Скажешь, и согласится. Квартирантам я уже ключи пообещала. С первого ноября заезжают. Задаток взяла, тридцать тысяч. Мне эти двадцать восемь в месяц к пенсии ой как пригодятся. А тут вы, родные, рядом. Ну какой смысл мне одной в двушке сидеть?
— А ремонт?
— Да какой ремонт, Максим. Ремонт две недели назад закончили. Бригадир ключи отдал. Плитка, сантехника, всё новенькое. Квартиранты довольны будут.
Саша стояла в прихожей, не снимая куртки.
— Мама, ну я ей пока не говорил, что ты насовсем, — сказал Максим. — Надо как-то постепенно.
— Вот и говори. Я тебе ещё летом сказала: как Сашу уговоришь, так и перееду. Ты обещал. Вот и выполняй.
Саша вошла в спальню.
Алла Николаевна стояла у окна с рулеткой. Максим сидел на краю их кровати. Увидев жену, он вскочил.
— Саша! Ты рано.
— Я вижу, — сказала Саша.
Она смотрела на мужа и чувствовала, как пол под ногами становится чужим. Её квартира. Её спальня. Её кровать. И двое людей посреди этой спальни делят её, как будто её здесь нет.
Десять лет она ждала, что больше никогда не почувствует себя так. Что у неё будет место, откуда её никто не выселит.
В кармане халата у свекрови зазвонил телефон. Алла Николаевна машинально ответила.
— Да, Дашенька. Да, всё в силе. С первого числа. Коробки можете в субботу завезти, ключи у соседки возьмёте, я предупрежу. Да, плитка новая, вам понравится. Всё, целую.
Она сунула телефон обратно в карман. Саша смотрела на неё и молчала.
— Ремонт закончился две недели назад? — спросила она.
Алла Николаевна сложила рулетку. Неторопливо.
— Закончился. Ну раз ты слышала, говорить проще. Я остаюсь здесь жить. Насовсем. Максим согласен. Квартиру свою я сдаю. А вы переезжаете в кабинет. Освободите мне спальню. Мне в моём возрасте нужна отдельная большая комната.
— Нет, — сказала Саша.
— Что значит «нет»?
— Нет. Спальню я не освобожу. Это моя спальня, в моей квартире. Вы здесь гостья. На месяц, как мы договаривались. Месяц прошёл.
Алла Николаевна побагровела.
— Ты как со мной разговариваешь, девочка? Я тебе в матери гожусь! Я сына тебе отдала, я его вырастила, выучила, а ты мне на старости лет комнату пожалела? Неблагодарная! Да ты знаешь, кто ты такая? Ты здесь вообще никто без моего сына! Ты…
Она кричала всё громче. Саша слушала. И вдруг поняла, что больше не будет. Не будет молчать, не будет уступать, не будет ждать, пока Максим вмешается.
— А ну-ка, сбавьте тон! Это мой дом, а не ваша богадельня!
Алла Николаевна осеклась на полуслове. Рот так и остался приоткрытым.
Максим побледнел. Он ни разу не слышал, чтобы жена так разговаривала. Ни с кем.
— Саша… — сказал он.
— Саша! — свекровь развернулась к сыну. — Ты слышал? Ты слышал, как она с твоей матерью? Поставь её на место! Немедленно! Пусть извиняется!
Максим переводил взгляд с матери на жену.
— Саша, — сказал он наконец. — Ну правда. Извинись перед мамой. Ты перегнула. Она пожилой человек. Давай спокойно сядем и всё обсудим.
— Нет, — сказала Саша.
— Саша…
— Нет, Максим. Я почти два месяца уступала. За кастрюли, за компьютер, за то, что работаю. За папины фотографии. Я уступила кабинет. Я работаю на кухне по ночам. Я больше не буду уступать.
Она сняла куртку и бросила её на кровать.
— Ты помнишь, как я жила до этой квартиры? Я тебе рассказывала. Десять лет по съёмным. Комната у бабульки, где нельзя было включать свет после десяти. Однушка, из которой нас выгнали за неделю, потому что хозяин решил продать. Десять лет я откладывала каждую копейку. Шесть зим в одном пуховике. Ни одного отпуска. Я эту квартиру по рублю собирала. А теперь вы с мамой стоите в моей спальне с рулеткой и решаете, куда переставить мою кровать.
— Саша, ну мама тоже заслужила спокойную старость, — сказал Максим. — Она меня одна растила. Ей нужно жить рядом с сыном.
— Хорошо, — сказала Саша. — Пусть живёт рядом с сыном. Обеспечь ей это. Сними ей квартиру рядом с нами. Купи, если хочешь. Возьми ипотеку на себя. Но на свои деньги, Максим. Не за мой счёт. Не за счёт моей спальни и моих десяти лет.
Максим отвёл глаза.
— Ты давно ей обещал? — спросила Саша.
Он молчал.
— Максим. Когда ты ей пообещал, что она переедет к нам насовсем?
— Летом, — сказал он тихо. — В июле. Мама сказала, ей одной тяжело. Что хочет к нам. Я сказал, что поговорю с тобой. Потом подумал, что ты не согласишься сразу. Ну и решили… Мама сказала: пусть сначала поживёт на время ремонта, ты привыкнешь, а потом как-нибудь само получится. Я думал, ты постепенно привыкнешь. Уступишь кабинет, потом…
— Потом спальню, — договорила Саша. — Потом всю квартиру.
— Ну зачем ты так.
— А как, Максим? Ты с июля знал. Ты три месяца смотрел, как она переставляет мои кастрюли, выживает меня из кабинета, прячет папу в коробку из-под ботинок. И каждый раз говорил: «Ну потерпи, месяц же». А сам знал, что месяц никогда не кончится.
Алла Николаевна фыркнула.
— Ой, драма какая. Обыкновенная семейная жизнь. Все так живут.
Саша повернулась к ней.
— Алла Николаевна. Соберите, пожалуйста, ваши вещи. Сегодня. Диван заберёте потом, с грузчиками. Ваша квартира, как я поняла, готова.
— Да ты… Да как ты смеешь! У меня там квартиранты с первого числа!
— Это ваши квартиранты. Не мои.
Потом Саша посмотрела на мужа.
— А ты, Максим, решай сам. Где ты будешь жить. С мамой или здесь. Но если здесь, то на моих условиях. Без мамы в соседней комнате. Без её ключей. Без рулетки.
Максим вскочил.
— Ты что творишь? Ты понимаешь, что ты наш брак рушишь? Из-за комнаты! Из-за какой-то комнаты! Ты разрушаешь семью!
— Нет, Максим, — сказала Саша. — Брак разрушил ты. В июле. Когда пообещал маме мою квартиру и не сказал мне ни слова. А потом три месяца врал. Это и есть предательство. Я просто сейчас об этом узнала.
Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.
— Максимушка, — сказала Алла Николаевна ледяным голосом. — Собирайся. Мы уезжаем. Пусть сидит одна в своих хоромах.
Собирались они два часа. Алла Николаевна громко хлопала дверцами шкафа и вслух перечисляла каждую вещь. Максим молча складывал свои рубашки в чемодан. Ни разу не посмотрел на жену.
У двери свекровь обернулась.
— Ты ещё пожалеешь. Одна останешься. Кому ты нужна со своими картами.
— Ключи, пожалуйста, — сказала Саша.
Алла Николаевна швырнула на тумбочку свой комплект. Ключи она сделала себе в первую же неделю, «на всякий случай». Саша тогда промолчала.
Максим свои ключи не отдал. Просто вышел и закрыл дверь.
Саша постояла в прихожей. Потом пошла в кабинет. Посмотрела на продавленный раскладной диван, на прижатый к стене стол, на два тёмных монитора. Отодвинула диван на полметра. Задвинула стул. Включила компьютер.
Он загудел. Тихо, ровно, привычно.
Вечером к ней зашла соседка по площадке, Нина Ивановна. Принесла тарелку пирожков с капустой.
— Видела я, как они уезжали, — сказала она. — Сашенька, ты не расстраивайся. Эта твоя Алла Николаевна уже месяц всем во дворе рассказывала, что она тут теперь хозяйка. Что квартира сына. Я ей говорю: так квартира Сашина, она её до свадьбы купила, я ж помню, как вы с папой мебель заносили. А она мне: «Ничего, всё общее будет». Я ещё тогда подумала, что добром не кончится.
Саша взяла пирожок и вдруг заплакала. Впервые с того дня, как свекровь поселилась у них.
Нина Ивановна погладила её по плечу и ничего не сказала.
Ночью Саша проснулась около трёх. Полежала, прислушиваясь. Было тихо. Не бормотал за стенкой сериал на планшете. Не скрипела раскладушка, не шаркали тапочки в коридоре, не хлопала дверца холодильника. Только гудел где-то далеко, на Грабцевском шоссе, ночной грузовик.
Саша повернулась на бок, лицом к шкафу. Там, на полке со свитерами, лежала коробка с папиными рамками. «Скоро», — подумала она. И снова уснула. До самого утра.
Всю неделю Максим молчал. Только в среду пришло одно сообщение: «Мама говорит, ты одумаешься. Я жду». Саша прочитала и не ответила.
Алле Николаевне пришлось вернуться в свою квартиру. А квартирантам, молодой паре из Обнинска, с которыми она подписала письменное соглашение о задатке, пришлось отказать. Молодая жена работала помощником юриста. Она напомнила Алле Николаевне, что в соглашении чёрным по белому написано «задаток», а задаток при отказе по вине того, кто его получил, возвращается в двойном размере. Шестьдесят тысяч вместо тридцати.
Через день после того, как Алла Николаевна отдала деньги, она позвонила Саше. Голос у неё был ледяной.
— Александра. Ты мне должна тридцать тысяч.
— За что?
— За квартирантов. Из-за тебя мне пришлось отказать им и отдать вдвойне. Значит, половина на тебе. По справедливости.
— Алла Николаевна, — сказала Саша. — Вы сдали свою квартиру, не спросив меня, переехать ли вам в мою. Вы взяли задаток за то, чего у вас не было. Это ваша сделка и ваш задаток. Я тут ни при чём.
— Ты бессердечная.
— Может быть. До свидания.
Свекровь бросила трубку. Больше она не звонила.
Максим позвонил через неделю, в субботу.
— Саша. Можно я приеду? Поговорить.
Он приехал с букетом белых роз. Сел на кухне. Похудевший, небритый, в мятой рубашке.
— Саша, я всё понял, — сказал он. — Я был неправ. Мама неправа. Я с ней поговорил. Она больше не будет к нам переезжать, обещаю. Она там шестьдесят тысяч квартирантам отдала, злая как не знаю кто. Я у неё на диване сплю, она мне каждый вечер про тебя говорит. Саша, давай я вернусь. Всё будет по-другому. Я буду тебя защищать. Честно. Я изменюсь.
Саша налила ему чаю. В свою обычную кружку, не в папин подстаканник.
— Максим, — сказала она. — В июле ты мне тоже что-то обещал. Каждый день. Что всё нормально, что месяц, что потерпи. А сам в это время обещал маме мою спальню.
— Ну я же дурак был. Ну прости.
— Я тебе больше не верю, Максим. И уже не получится. Каждый раз, когда твоя мама позвонит в девять вечера, я буду думать: что ты ей сейчас обещаешь? Какую комнату? Какую часть моей жизни?
— Саша…
— Нет.
Он сидел, глядя в чашку.
— Значит, развод?
— Развод.
Он кивнул. Допил чай. Встал. В прихожей положил на тумбочку ключи. Без звука.
— Я тебе хорошего желаю, — сказал он у двери. — Правда.
— Я тебе тоже, Максим.
Дверь закрылась.
В воскресенье позвонила мама из Тулы. Саша рассказала ей всё, уже спокойно.
— Ну вот, — сказала мама. — Папа бы тобой гордился. Он всегда говорил, что ты у него упрямая, в него. Приезжай на Новый год, Сашка. Я пирог испеку с вишней. Сергей Петрович тоже рад будет.
— Приеду, мама.
— И подстаканник папин возьми. Чай тебе у меня в нём налью.
Заявление Саша подала в понедельник, через Госуслуги. Они с Максимом подали совместное заявление о расторжении брака. Детей у них не было, квартира была её, купленная до брака, делить было нечего. Максим подтвердил участие и подписал заявление установленным способом. Сама регистрация расторжения брака должна была состояться через месяц, в установленный законом срок.
В тот же понедельник, вечером, к ней приехал мастер из «Ключа на Кирова». Поменял личинку в верхнем замке и поставил новый нижний. Работал молча и быстро. Отдал ей три новых ключа на кольце.
— Старые выбросить? — спросил он, держа на ладони прежнюю личинку.
— Выбросите, — сказала Саша.
Когда мастер ушёл, она пошла в кабинет. Раскладной диван Аллы Николаевны грузчики увезли ещё в среду, по предварительной договорённости о конкретной дате вывоза. На полу остались четыре вмятины от его ножек. Саша поставила стол обратно к окну, как он стоял раньше. Поставила мониторы. Поставила полку с атласами.
Потом пошла в спальню.
Ваза с искусственными пионами так и стояла на подоконнике. Саша взяла её, отнесла в прихожую и поставила у двери. Завтра она отнесёт её Нине Ивановне, той нравились пионы.
Саша открыла шкаф и достала с полки коробку. Развернула шарфы. Три рамки. Папа у электрички. Рыбалка на Оке. Папа с подстаканником. Она протёрла стёкла рукавом свитера и поставила рамки на комод. Ровно, как стояли раньше, в первый год после новоселья.
Потом пошла на кухню, вскипятила чайник. Достала из шкафа папин подстаканник с паровозом, вставила в него гранёный стакан. Заварила крепкий чай, с лимоном.
И отнесла его в спальню. Поставила на комод, рядом с папой.
Пар поднимался над стаканом, а папа на фотографии смеялся, держа в руке тот самый подстаканник, который потом подарил ей на новоселье.

