Ноябрь в Владимирской области — это когда с пяти утра ты в поле, а к вечеру тебя трясёт так, что чай из кружки проливается на стол, и ты даже не сразу это замечаешь, потому что руки не слушаются. Сезон в этом году закрыли вовремя. Озимые взошли ровными зелёными полосами, техника в ангаре, масло в двигателях поменял, аккумуляторы на зарядку поставил. Можно было бы выдохнуть. Но я знал: выдохнуть не получится. Потому что дома меня ждало не тепло и не ужин на столе, а очередная серия того цирка, в котором мне отвели роль живого кошелька.
Заглушил я свой «УАЗ-Пикап» у ворот, посидел немного в кабине. Двигатель потрескивал, остывая. Через лобовое стекло смотрел на свой дом — двухэтажный, из бруса, крыша металлочерепица тёмно-зелёная, крыльцо с козырьком, который я сам варил прошлой весной. Дом хороший. Крепкий. Купил я его три года назад, когда только хозяйство поднимать начинал. Внутри всё сделано по уму: вода из артезианской скважины, септик нормальный, не воняет, интернет оптоволокно дотянули, бойлер на двести литров — хватает и мне, и скотине, и гостям, если бы они были. Средний класс, как сейчас по телевизору говорят. Живут так многие. Нормально живут, не бедствуют. Но вот беда — стены-то у меня крепкие, а воздух внутри отравлен.
Повесил ватник на крючок, сапоги в прихожей оставил, в носках по тёплому полу прошёл. Пол у меня с подогревом, сам делал, когда ремонт заканчивал. Иду в гостиную — и сразу чувствую: тишина нехорошая. Напряжная.
Диана на диване лежит, ноги под себя поджала. Лицо синим светом от телефона освещено. Ресницы длинные, накладные, моргают редко. На ней домашний костюм розовый, с надписью на седалище — я уже и не помню какая. Волосы собраны в пучок, но небрежно, типа так и надо. Она даже головы не повернула, когда я вошёл. Только пальцами по экрану постукивает, быстро так, будто там жизнь проходит, а не ерунда.
— Ты опять весь в грязи, — говорит она, не отрываясь от экрана. — Воняешь соляркой. Я уже не могу это терпеть, Вань. У меня от этого запаха голова раскалывается.
Я молча прошёл на кухню. Руки вымыл с мылом, долго, до скрипа. Чайник поставил. Стою, жду, пока закипит, а сам думаю: два месяца она у меня живёт, и каждый день одно и то же. Познакомились мы в Москве, когда я туда зерно сдавал и технику смотрел. Она тогда в колледже училась, каком-то туристическом. Диплом с трудом вытянула, на тройки еле-еле. Преподаватели, говорила, к ней цеплялись. Я тогда не понял, что это значит. А теперь понимаю — ленивая она. Городская, избалованная, с полным отсутствием понятия о том, как мир за пределами Садового кольца устроен. Для неё Москва — это центр вселенной, а всё остальное — деревня, то есть место, где живут неудачники.
Вернулся я в гостиную с чаем. Сел в кресло напротив. Диана наконец телефон отложила, но не для того, чтобы на меня посмотреть, а чтобы экран мне под нос сунуть.
— Смотри, — тычет пальцем. — Ленка из универа опять на Мальдивах. Сфоткалась у бассейна с коктейлем. А Вика вообще на Сейшелы улетела. Смотри, какие фотки. Все мои подруги уже там были. А я сижу в этой… в этой вашей Владимирской области.
Она посмотрела на меня так, будто я лично её в эту тюрьму посадил. Будто это я виноват, что она родилась в Москве и теперь, по её мнению, страдает.
— Вань, ну ты же мужик, — говорит. — Ты должен меня вывезти на выгул. Я хочу на Мальдивы. На две недели. В хороший отель, на всё включено. Чтобы я могла фотки выложить, а не стыдно было.
Я чай допил, поставил кружку на стол. Спокойно так, без нервов.
— Диан, я тебе уже говорил. Деньги сейчас в обороте. Семена на следующий год закупил, запчасти для комбайна взял, людям зарплату выплатил. У меня не банк, откуда можно просто так снять.
Тут из комнаты вышла Юлия Петровна. Теща, то есть. Приехала из Москвы «погостить» на недельку, а живёт у нас уже месяц. Раньше она продавцом в магазине работала, в «Пятерочке» на Арбате, если верить её рассказам. Но в своей голове она, видимо, управляла чем-то покрупнее. Пенсионерка, которая считает, что мир ей должен за то, что она когда-то взвешивала колбасу и сдачу давала. Халат на ней шёлковый, с вышивкой, такой, что на рынке днём с огнём не сыщешь. На пальцах кольца, на шее цепочка.
— И правда, Иван, — подала она голос, поправляя этот свой халат. — Девочке нужна роскошь. Ты же зарабатываешь. Чего жадничаешь? Молодость ведь уходит.
Вот тут и началось самое интересное. Они с Дианой нашли друг в друге идеальную аудиторию. Теща поддерживает дочь во всём. Если Диана говорит, что я жмот, Юлия Петровна кивает и добавляет, что я деревенщина и не умею обращаться с деньгами. Если Диана говорит, что ей скучно, теща вторит, что в этой дыре даже салона красоты нет. Они стали единым организмом, главной целью которого было вынести мне мозг и достать из меня деньги.
— Юлия Петровна, — говорю я, — какие Мальдивы в ноябре? Там сезон дождей. Я в интернете смотрел, когда Диана в первый раз заикнулась.
— Ой, да ты что, — фыркнула теща. — Ты в интернете чего только не прочитаешь. Ленка же поехала и ничего, жива.
— Ленка в марте поехала, — говорю. — А сейчас там ливни.
— Вань, ну ты зануда, — закатывает глаза Диана. — Я хочу туда, и всё. Найди мне хороший тур, и дело с концом. Тебе ехать не обязательно. Я и сама справлюсь. Главное, денег мне дай.
Я встал, пошёл на кухню. Надо было ужин готовить, потому что ни одна из змеюк к плите не подходила. Диана — потому что «у меня ногти сломались», «я от запаха лука плохо себя чувствую», «мама, мы же в Москве привыкли, что мужик обеспечивает». Юлия Петровна — потому что она «гостья», и вообще у неё спина болит, и ей стоять у плиты вредно.
Достаю из холодильника мясо, картошку. Начинаю чистить. Руки ещё после поля гудят, пальцы не разогнуть до конца. А они в гостиной уже опять шушукаются. Я слышу обрывки: «…опять он своё…», «…жадина…», «…в Москве такого не было…».
Приношу ужин. Ставлю на стол. Они садятся, как госпожи. Юлия Петровна сразу вилкой в мясо тычет, морщится.
— Иван, ты мясо опять пережарил. В Москве в супермаркетах хоть мраморная говядина есть, а ты мне какую-то подошву сунул. И картошка какая-то невкусная. Вода, а не картошка.
Я молча ем. Диана тоже морщится, ковыряет вилкой.
— Я это есть не буду, — говорит. — Я на диете. Мне углеводы после шести нельзя.
— Диана, ты и так худая, — говорю я.
— Вань, ты ничего не понимаешь в женской фигуре. Мне надо форму держать.
— Форму ты держишь, лёжа на диване, — не выдерживаю я.
— Ой, Вань, ну ты опять начинаешь, — вздыхает она. — Ты мне нервы треплешь. Я вот из-за тебя и стрессую, поэтому и есть не могу.
Юлия Петровна одобрительно мычит:
— Правильно, Дианка. Не прогибайся. Пусть учится зарабатывать. А то сидит тут, землю пашет, а толку — ноль.
Я положил вилку. Посмотрел на них.
— Юлия Петровна, вы бы поаккуратнее. Я эту землю пашу двенадцать часов в сутки. Я за неё кредит плачу. Да и вас я содержу.
— Ой, Ванюшка, не начинай, — машет рукой теща. — Мы же не просили нас содержать. Это ты нас позвали.
— Я Диану позвал. А не вас.
— Как это не меня? — возмущается она. — Я мать. Я должна быть рядом с дочерью. Я должна контролировать, как с ней обращаются. А то ты тут её в деревне запрёшь, она у тебя одичает совсем.
Диана поддакивает:
— Мама права. Ты меня в этой дыре загубишь. Мне развиваться надо. А я тут с кем общаться буду? С доярками и трактористами?
Я встал из-за стола. Тарелку свою сам унёс, помыл. Пошёл к себе. Закрыл дверь. Сел за стол, заваленный бумагами. Договоры, накладные, счета за электричество — всё это надо было разгрести. Но мысли лезли не про хозяйство.
Думал я про то, как мы познакомились. В Москве я был по делу — технику смотрел, китайский трактор с навигацией. Зашёл в кафе у Красных ворот, перекусить. Диана там сидела с подругой, смеялись громко. Я на неё посмотрел — красивая, что говорить. Глаза большие, фигура — модель. Познакомились. Она мне сказала, что устала от московской суеты, что хочет на природу, что ей интересны «настоящие мужики, которые работают на земле». Я поверил. Повёлся на эту сказку. Привёз её сюда, в деревню. Думал — привыкнет, втянется. А она и не думала втягиваться. Она просто сидела и ждала, когда я ей всё принесу на блюдечке.
На следующий день с утра поехал я на ферму. У меня там, кроме полей, ещё небольшое хозяйство для души — коров десяток, сорок свиней, птица. Не для прибыли, а чтобы земля не пустовала и чтобы органика была. Приезжаю — телёнок пал. Молодой, месячный. Лежит, не встаёт, глаза стеклянные. Я с ветеринаром до обеда возился. Смотрели, что не так. Оказалось, кормили его не тем, чем надо. Работница наша, Зинаида, перепутала мешки. Я её не ругал — человек уставший, глаз дёрнулся. Но осадок остался.
Потом приехал агроном, Сергей. Сказал, склад с удобрениями подтекает. Крыша в одном месте прохудилась, дождь затекал, мешки намокли. Надо срочно перетаривать, иначе всё пропадёт. Я четыре часа таскал мешки в холодном ангаре. Спина ныла, руки в ссадинах, пыль от удобрений в горле. К вечеру я был как выжатый лимон. Мечтал только об одном: принять горячий душ, выпить своей настойки на кедровых орешках, которую мне дед по материнской линии рецепт оставил, и лечь спать.
Заезжаю домой. В прихожей холодно. Смотрю — окно на проветривание открыто. И забыли закрыть. Холодный ноябрьский воздух в дом заходит, тепло выстуживает. Я окно закрыл, постоял, подышал. Спокойно. Без крика. Просто подышал.
Иду в гостиную. Змеюки сидят, пьют мой кедрач. Я его для гостей держал, для редких случаев. А они открыли, полбутылки уже выпили. Диана смотрит на меня и с порога выдаёт:
— Вань, я тут посмотрела туры. Есть горящие, на Занзибар. Но нам надо завтра вылетать. Ты сейчас отвезёшь меня в аэропорт? И карту свою оставь, а то я в интернете оплачу, а у тебя там лимиты.
Юлия Петровна добавляет, потягивая бухлишко из бокала:
— Иван, не ломайся. Девочке нужна перезагрузка. А то она тут совсем зачахла. Бледная какая-то, глаза ввалились. Тебе же самому будет неприятно, если она у тебя тут зачахнет.
Я смотрел на них. На Диану с её наращёнными ресницами и телефоном в руках. На тещу с её наглой ухмылкой и бокалом, который она держала так, будто это не вино, а эликсир молодости. Не было злости. Была только кристально ясная, холодная ясность. Я понял, что я живу не с женщиной, а с паразитом. И не с тещей, а с приживалкой. Что они никогда не изменятся. Что завтра будет Занзибар, послезавтра — Дубай, а через год они будут смотреть на меня с презрением, потому что я не куплил им яхту. Это была их московская природа. Им всегда будет мало.
— Вставайте, — сказал я тихо.
— Чего? — не поняла Диана.
— Вставайте. И на выход в свою Москву.
Юлия Петровна засмеялась, коротко так, сквозь зубы:
— Ой, Иван, ну что за шутки? Ты устал, иди помойся. Ужин давай нам неси, а то мы проголодались.
Я подошёл ближе. Голос у меня был такой, какого они у меня никогда не слышали. Низкий, ровный, без всяких эмоций.
— Я не шучу. Вы мне надоели. Обе. Собирайте вещи. Через час я вызову вам такси до станции. Больше я вас здесь не вижу. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Иначе, пешком пойдете.
Диана вскочила с дивана. Бокал из рук выронила — хорошо, что на ковёр, не разбился.
— Ты что страх потерял?! — заорала она. — Ты меня выгоняешь? Из-за каких-то Мальдивов?! Да ты с ума сошёл!
— Не из-за Мальдивов, — говорю. — Из-за того, что вы обе — нахлебницы. И больше я вас терпеть не буду.
Юлия Петровна тоже встала, лицо красное, пальцем в меня тычет:
— Ах ты, деревенщина немытая! Да я тебя! Да я тебе! Я в Москву уеду, я всем расскажу, как ты с женщиной обращаешься! Я тебя на суд подам! Я алименты с тебя за моральный ущерб отсудю!
— Алименты за что, Юлия Петровна? — спрашиваю спокойно. — У вас детей от меня нет. Диана мне даже не жена. Вы здесь гости, которых мне надоели.
— Ах, не жена?! — визжит Диана. — Я два месяца тут живу, я тебе жена по факту! Ты меня содержать обязан!
— Ничего я тебе не обязан. Ты взрослая женщина. Двадцать лет. Иди работай.
— Я работать не буду! — плачет она. — Я в колледже училась, чтобы не работать! Я хочу жить красиво!
— Красиво живут те, кто зарабатывает, — говорю. — А не те, кто на чужой шее сидят.
Я забрал у Дианы телефон. Она было кинулась отнимать, но я её отстранил одной рукой. Отнёс телефон в спальню, закрыл в ящике на ключ. Ключ себе в карман.
— У вас сорок минут, — говорю. — Не успеете — вызову полицию, скажу, что в доме чужие люди. А у меня, между прочим, камера на крыше стоит, всё пишет. Так что не вздумайте потом говорить, что я вас выгнал без причины.
Они поняли, что я не блефую. Диана рыдала в голос, собирала свои чемоданы, кидала туда всё подряд — косметику, платья, туфли на каблуках, в которых у нас в деревне только по бревнам ходить. Юлия Петровна тоже собиралась, ворчала, грозила, обещала мне «устроить». Я молча смотрел на это всё. Без жалости. Без злости. Просто смотрел.
Вызвал им такси до Москвы. «Яндекс» прислал «Минивэн», водитель помог чемоданы загрузить. Я заплатил ему вперёд, чтобы точно доехали. Стоял на крыльце, смотрел, как они уезжают. Диана в окне мелькнула — плачет, телефон прижала к уху, кому-то звонит, наверное, подруге жаловаться. Юлия Петровна даже не обернулась.
Машина скрылась за поворотом. Я закрыл дверь. Зашёл в дом. Тишина. Настоящая тишина. Я прошёлся по комнатам. Посмотрел, что они после себя оставили. В гостиной — бокалы, крошки от сыра, который Диана так и не съела. В ванной — гора флаконов, баночек, тюбиков. В спальне — кровать не застелена, на тумбочке зарядка от телефона валяется. Я всё это убрал.
Потом налил себе настойки в стакан. Сел у камина. Огонь потрескивает. Я сидел и смотрел, как горят дрова. И впервые за два месяца почувствовал, что я дома. Не в камере, а дома.
Первый месяц был раем. Я спал по восемь часов. Вставал в шесть, как всегда, но шёл не сразу в поле, а сначала кофе выпивал спокойно, без спешки. В доме было тихо. Я сам готовил себе стейки, сам мыл посуду, и мне это нравилось. Никаких разговоров про Мальдивы. Никаких упреков. Никаких «ты мне не мужчина». Я ходил на ферму, занимался техникой, читал книги — у меня их много, я ещё со школы собирал. Вечером смотрел в окно на звёзды. Звёзды у нас в деревне — это тебе не в Москве. В Москве их не видно, там небо от огней жёлтое. А у нас — чёрное, глубокое, и звёзды как гвозди.
Я даже не скучал. Понял, что был слепым, когда думал, что Диана — это моя женщина. Она была просто красивой картинкой, которая требовала обслуживания. Как машина, которой нужен бензин и сервис. А я-то думал — душа, чувства, любовь. Глупый был.
Работа шла. Зима в тот год выдалась ранняя. Снег выпал в конце октября, к ноябрю уже по колено был. Я поля подготовил, технику законсервировал, людей отпустил на отпуск — кто куда, кто в тёплые края, кто к родне. Сам никуда не поехал. Мне и тут хорошо.
Сосед мой, Палыч, заезжал как-то. Он тоже фермер, только постарше, уже на пенсии почти, но землю держит. Сидели у меня, пили чай, разговаривали.
— Слышал, Иван, ты змеюк разогнал, — говорит. — У тебя жили, да?
— Жили, — говорю. — Больше не будут.
— Правильно, — кивает Палыч. — Я свою тоже в своё время выгнал. Пила она у меня, представляешь? Водку тайком. А потом ещё и гулять начала с трактористом. Я терпел, терпел, а потом понял — не изменится. Выгнал. И не жалею. Завел козу и нормик.
— И я не жалею, — говорю.
— То-то. Мужик без бабы — как трактор без колёс. Но с не той бабой — ещё хуже.
Палыч уехал. Я остался сидеть, чай допивать. Думал про его слова. Прав он был. Но я не думал, что мне кого-то не хватает. Мне хватало тишины.
Прошло три месяца. На дворе конец февраля. Снегу навалило, сугробы по пояс. Я сижу вечером, пью чай, смотрю на огонь в камине. За окном метель, ветер воет. Хорошо. Тепло. Тихо.
Стук в дверь.
Я не ждал гостей. Палыч не стучал бы так — он бы позвонил. Соседи тоже в такую погоду не ходят. Встал, пошёл в прихожую. Сапоги надел, куртку. Открыл дверь.
На пороге стоит Диана.
Это была не та Диана, что уезжала. На ней был пуховик, не по погоде тонкий, какой-то старый, не её. Лицо серое, без макияжа, глаза красные и опухшие, нос красный от холода. Волосы в беспорядке, выбиваются из-под шапки. Она дрожала. И главное — она держалась за живот. Живот был уже заметен, месяца четыре, наверное.
Она не зашла. Она стояла и плакала. Тихо так, без соплей, просто слёзы по щекам.
— Вань, — говорит. — Прости меня.
Я молчал. Смотрел на неё.
— Пусти меня, — шепчет. — Я замёрзла.
Я отошёл в сторону. Она вошла, медленно, как старуха. Сняла куртку, сапоги. Я посмотрел — сапоги не её, больше, видимо, одолжила. На ногах носки тонкие, промокли.
— Иди на кухню, — говорю. — Садись. Я чай сделаю.
Она пошла. Я слышал, как она села на стул, как тихо заплакала. Я поставил чайник, достал кружку. Налил ей чаю, положил мёд, лимон. Понёс в кухню.
Она сидела, обхватив кружку руками. Грелась. Посмотрела на меня снизу вверх.
— Вань, я всё поняла, — говорит. — Я была глупой. Я всё осознала. Прости меня, пожалуйста. Я больше такой не буду. Я буду работать, буду готовить, буду всё делать. Только пусти меня обратно.
Я сел напротив. Молчал.
— Расскажи, — говорю. — Что было.
Она опустила глаза.
— Я уехала в Москву. Мама меня к себе не пустила. Сказала, что она не будет кормить меня. Я к подруге пошла. Ленке, которая на Мальдивах была. Она меня приютила на неделю. А потом… потом я познакомилась с одним узбеком.
— А дальше?
— Он сказал, что бизнесмен. Успешный. Машина у него, квартира, всё. Он мне сказал, что я красивая, что он меня любит, что он меня в Дубай увезёт. Что мы там поженимся. Я… я поверила, Вань.
Она опять заплакала. Я молчал.
— Он меня увёз в Дубай. Поселил в отеле. Я думала — это и есть шикарная жизнь. А потом… потом он сказал, что у него проблемы с документами, что ему надо уехать на время. Чтобы я подождала. Я ждала. А он не вернулся. Я звонила — номер отключён. Я пошла в полицию — там сказали, что он не регистрировался в отеле под своим именем. Что он, наверное, мошенник.
— А дальше что?
— Деньги кончились. Он мне карту оставил, а она заблокировалась. Я осталась в чужой стране без денег. Хорошо, Ленка мне помогла. Она билеты купила, обратно в Москву. А мама меня выгнала. Сказала, сама разбирайся. Я к другой подруге пошла, к Вике. Она меня на неделю приютила. А потом… потом её муж начал на меня косо смотреть. Я поняла, что надо уходить.
— И ты пришла ко мне.
— Вань, я больше некуда не пришла. Ты единственный… ты единственный нормальный мужик. Я только сейчас поняла. Я была слепая. Ты меня прости, пожалуйста.
Она встала со стула, подошла ко мне. Схватила меня за руки.
— Вань, прости. Я всё исправлю. Я буду хорошей женой. Я буду тебе рожать, буду дом вести. Только не выгоняй меня. Пожалуйста.
Я смотрел на неё. На её колени на моём полу. На её руки, которые держали мои. На её живот, который выпирал под свитером. Я понял, что ту Диану, которую я полюбил, вообще не существовало. Была другая — глупая, избалованная, пустая. И эта другая сейчас стояла не потому, что меня полюбила. А потому, что ей больше некуда было идти.
Но я посмотрел на её живот. Я мужик. Я не рохля и не распускаю сопли. Но я понимаю, что ребёнок тут ни при чём. Ребёнок — это ребёнок. Он не виноват, что у него мать дура.
— Иди в ванную, помойся. Горячая вода есть. Потом поешь. Я тебе постель в застелю.
— Вань, ты… ты меня прощаешь?
— Да, — говорю. — Не прогонять же тебя.
Она заплакала. Уже по-другому — с облегчением, что ли. Пошла в ванную. Я слышал, как вода зашумела.
Я остался сидеть на кухне. Думал. Понял, что жизнь моя опять меняется. Что тишине конец. Что будет ребёнок, будет Диана, будет всё это заново. Но я точно знал — никаких Мальдивов больше не будет. Будет работа, будет ребёнок, и будет очень тяжёлый разговор о том, как жить дальше.
Я допил чай. Встал. Пошёл в комнату. Застелил постель. Поставил на тумбочку стакан воды — мало ли. Потом пошёл в кухню, начал ужин готовить. Суп варил, простой, с картошкой и курицей. Диана вышла из ванной, мокрая, в моём халате. Увидела, что я готовлю, подошла, обняла сзади. Прижалась.
— Спасибо, — шепчет.
Я её руки снял. Аккуратно, но твёрдо.
— Не надо, — говорю. — Садись. Ешь.
Она села. Ела молча. Я тоже молчал. Потом она сказала:
— Вань, я клянусь, я изменюсь.
— Посмотрим, — говорю. — Слова — это одно. Дела — другое.
Она кивнула. Доела суп. Я ей ещё налил. Она выпила.
— Вань, а… а ребёнок… ты его примешь?
— Ребёнок мой будет, — говорю. — Потому что я мужик. Так что ребёнок мой. Но ты не думай, что я тебе всё простил. Я тебя предупредил — слова и дела. Если ты опять за своё — я тебя выгоню. И уже навсегда.
Она заплакала. Тихо. Кивнула.
— Я поняла, — говорит. — Я всё поняла.
Я убрал со стола. Помыл посуду. Она сидела, смотрела на меня.
— Иди спать, — говорю. — Завтра встанем рано. Я тебе покажу дом, хозяйство. Будешь помогать.
— Буду, — говорит. — Я всё буду делать.
Она пошла в гостевую. Я остался на кухне. Допил чай. Посмотрел в окно. Метель всё мела. Снег валил.
Я не знал, что будет дальше. Может, она правда изменится. Может, нет. Но я знал одно — я её больше не боюсь. Я её не люблю, наверное. Но я её пустил. Потому что так надо. Потому что я мужик. И потому что ребёнок не виноват.
Я лёг спать. Спал плохо. Приснилась ферма, поля, телёнок тот, что пал. Проснулся рано, как всегда. Пошёл на кухню. Диана уже встала, сидела, пила чай. Посмотрела на меня, улыбнулась робко.
— Доброе утро, — говорит.
— Доброе, — говорю. — Одевайся тепло. Пойдём хозяйство смотреть.
Она оделась. Я ей свою куртку дал, тёплую. Сапоги мои, большие, но ничего. Вышли на крыльцо. Снег скрипит под ногами. Мороз. Я ей показал коровник, свинарник, курятник. Она смотрела, молчала. Потом сказала:
— Вань, а я коров доить умею.
— Научишься, — говорю. — Зинаида тебя научит.
Мы пошли дальше. Я ей всё показывал. Она слушала. Кивала. Я не знал, надолго ли это. Но я знал, что сегодня — да. Сегодня она со мной. А что будет завтра — посмотрим.
Жизнь она такая. Не Мальдивы. Не Сейшелы. А снег, мороз, коровы, работа. И ребёнок, который скоро родится. И женщина, которая, может, изменится. А может, и нет. Но я готов попробовать. Потому что я мужик. И потому что другого пути у меня нет.
-2

