— Мам, ты чего?
Никита вошёл на кухню, привлечённый запахом корвалола. Марина Геннадьевна сидела за столом, капая в стаканчик тёмную жидкость. Её боевое знамя.
— Всю ночь не спала, — пожаловалась она. Её глаза были подёрнуты плёнкой мученичества. — Сынок, пусть твоя жена ночью стонет поменьше! Я же переехала к тебе не для того, чтобы слушать этот срам! У меня сердце больное!
Никита замер. Кровь бросилась в лицо. Слова матери были рассчитаны на то, чтобы вызвать в нём не гнев, а липкий, парализующий стыд.
В этот момент на кухню вошла Алла, в лёгком шёлковом халате, с расслабленной улыбкой. Увидев её, Марина Геннадьевна поджала губы.
— Доброе утро, Аля. Выспалась, наверное? — яд в её голосе был концентрированным.
Алла оценила обстановку за долю секунды. На её лице не отразилось ни смущения, ни гнева. Улыбка стала только шире, ослепительной и вызывающей.
— Добрейшее, Марина Геннадьевна! — пропела она. Она подошла к Никите, легко поцеловала в висок и повернулась к свекрови. — Никит, дорогой, ты не забыл, что мы сегодня идём выбирать мне новое кружевное бельё? Думаю, возьмём что-нибудь красненькое. Чтобы ночи были ещё ярче.
Это был выстрел в ответ. Прицельный и беспощадный. Она оставила побагровевшую от злости мать наедине с её бесполезным корвалолом и полным провалом атаки.
Прямая атака провалилась, и Марина Геннадьевна сменила тактику на партизанскую войну под предлогом «помощи по хозяйству». Её целью была спальня. Дождавшись, когда Алла уйдёт в душ, она прошмыгнула в комнату. На комоде лежал пакет из бельевого бутика. Пальцы свекрови с брезгливым любопытством развернули бумагу. Оттуда показался тот самый красный комплект. Марина Геннадьевна смотрела на него, как на лицо врага.
Вечером, когда Никита и Алла вернулись, их встретил едкий запах хлорки. В центре кухни, на спинке стула, как флаг поверженного государства, висела серо-бурая тряпка, в которой с трудом угадывались очертания алого комплекта.
— Ой, Никитушка, я тут порядок наводила, решила всё перестирать, — засуетилась Марина Геннадьевна. — Нашла в корзине, ну и закинула в машинку. Видно, полиняло сильно. Китайское, наверное.
Никита ждал, что Алла сейчас взорвётся, но она молчала. Её взгляд был спокойным и холодным. Не говоря ни слова, она подошла к стулу, взяла испорченный комплект двумя пальцами, прошла к мусорному ведру и бросила его внутрь.
Она повернулась. На её губах не было улыбки.
— Ничего страшного, Никита. Купим новое. Даже лучше. Видимо, некоторым людям доставляет удовольствие не носить красивые вещи, а просто трогать чужое бельё. Даже если для этого приходится лезть в корзину с грязным.
Маска невинности слетела с лица Марины Геннадьевны. Она проиграла и этот раунд.
Проигранный бой убедил её, что нужна тяжёлая артиллерия. Ей стал отец Никиты, Геннадий Аркадьевич. В воскресенье он прибыл на «семейный ужин», который больше походил на трибунал.
— Крепость семьи, Алла, держится на уважении к старшим и на женской скромности, — начал Геннадий Аркадьевич, промокнув губы. — Женщина — хранительница очага. А когда в доме нет тишины и благообразия, когда ночи превращаются в… кхм… в балаган, это говорит о том, что очаг дал трещину.
Никита съёжился, ожидая взрыва. Но Алла, дожевав кусочек, аккуратно положила вилку.
— Вы абсолютно правы, Геннадий Аркадьевич. Семья — это святое.
Родители переглянулись. Такой покладистости они не ожидали.
— Вот вы говорите про страсть, про ночи, — продолжила Алла мягким, вкрадчивым голосом. — Мне всегда было интересно, как людям вашего поколения, прожившим вместе столько лет, удаётся сохранять эту страсть? Вы ведь, должно быть, знаете какой-то секрет, как пронести этот огонь через десятилетия, чтобы ночи оставались яркими, а чувства — острыми. Это ведь и есть настоящее уважение друг к другу, не так ли?
На кухне воцарилась оглушающая, парализующая неловкость. Алла не спорила. Она взяла их лицемерную лекцию и с невинным видом развернула её против них самих. Они хотели устроить ей публичную порку, а вместо этого их самих раздели догола.
Ужин закончился опустошением. Геннадий Аркадьевич ретировался. На кухне остались трое.
— Ну что, сын, — наконец произнесла Марина Геннадьевна. Голос был холодный, как сталь. — Думаю, пришло время тебе решать. В этом доме будет либо порядок, либо она.
Это был приговор. Никита сделал то, что делают все слабые люди. Он пошёл не к матери, а к Алле, которая стояла у окна.
— Алл, послушай… Мама… она пожилой человек. Может, не стоило так с отцом? Может, ты просто… извинишься? Ну, для вида. Чтобы мир был в доме.
Алла медленно повернулась. Она посмотрела на него так, будто видела впервые. С холодным любопытством. Она воевала за него. И только что поняла, что воевать не за что. Перед ней стоял трофей, умоляющий её добровольно сдаться.
Она ничего не сказала. Обошла его, как препятствие, и вошла в их спальню. Никита с надеждой подумал, что она пошла остыть.
Но через минуту она вышла с его подушкой и одеялом. Алла подошла к дивану, где в позе победительницы сидела её свекровь, и просто бросила постельные принадлежности на кожаную обивку.
— Теперь ты можешь спать тут или же идти и стелить себе рядом со своей маменькой, раз её спокойствие тебе дороже. А я с самого начала была против того, чтобы она к нам переезжала. И ей это удалось. Поздравляю, Марина Геннадьевна. Когда поедете домой, можете забрать с собой это бесхребетное существо, которое я называла своим мужем.
Затем она развернулась и пошла обратно в спальню. Тихий щелчок замка был последним звуком, который услышал Никита. Он остался стоять в выжженной пустыне своей гостиной, между своей победоносной матерью и дверью, за которой закончилась его семейная жизнь.
