— Жри на кухне, приживалка! — звонко и злорадно выкрикнула свекровь Альбина Витальевна и при семнадцати гостях демонстративно убрала со стола мой фарфоровый прибор с серебряными вилками и…Читать далее
— Жри на кухне, приживалка! — звонко и злорадно выкрикнула свекровь Альбина Витальевна и при семнадцати гостях демонстративно убрала со стола мой фарфоровый прибор с серебряными вилками и хрустальным бокалом прямо на железный разнос.
Я замерла у края большого праздничного стола с глиняной супницей в руках, глядя на пустое место на льняной скатерти, где секунду назад стояла моя тарелка. На место моего прибора свекровь тут же с широкой улыбкой поставила тарелку для своего соседа по даче, прижимистого предпринимателя Федора Кузьмича, которого она весь вечер угодливо потчевала домашней наливкой.
За длинным столом в большой столовой моего загородного дома сидели ровно семнадцать гостей. В эту субботу мы с мужем Павлом собирались скромно отметить десять лет со дня нашей росписи, но с утра к нам без спроса нагрянула Альбина Витальевна вместе с золовкой Дианой, четырьмя тетками мужа, двоюродными братьями с женами и тем самым соседом Федором Кузьмичом с супругой.
Я шесть часов после ночной смены в своей стоматологической клинике чистила, запекала и подавала на стол утку с яблоками, пироги и закуски, не желая устраивать сцену при посторонних людях. Но когда все семнадцать гостей расселись по местам и я вынесла горячее, надеясь наконец присесть рядом с мужем и поужинать, свекровь решила публично указать мне мое место.
— Альбина Витальевна, вы почему убрали со стола мою тарелку и назвали меня приживалкой в моем же доме при семнадцати гостях? — спокойно и громко спросила я, опуская горячую супницу на подставку и глядя прямо в торжествующие глаза свекрови. — Паша, ты сидишь в двух шагах от матери, почему ты молчишь, когда твою жену выгоняют есть на кухню к раковине?
— Ира, ну чего ты сразу заводишься из-за пустой тарелки, видишь же, за столом семнадцать человек, тесно сидеть локоть к локтю! — трусливо заерзал на стуле Павел, даже не поднимая на меня глаз и подкладывая Федору Кузьмичу кусок утки. — Мы тут с мамой и Федором Кузьмичом серьезные деловые вопросы по участку обсуждаем, а ты все равно сейчас за чаем и пирогами бегать будешь, вот и поешь спокойно на кухонном уголке!
— Правильно Пашенька говорит, знай свое место у плиты и не лезь в хозяйские разговоры! — высокомерно фыркнула тридцатидвухлетняя золовка Диана, поправляя новую кожаную куртку, висевшую на спинке ее стула, и поигрывая золотыми браслетами. — Ты в нашей семье вообще человек пришлый, целыми сутками в своей стоматологии чужие зубы сверлишь, а настоящие хозяева в доме — это мой брат Павел и наша мама!
— Вот как интересно получается, Диана, и какие же такие хозяйские вопросы по моему участку вы тут обсуждаете с соседом Федором Кузьмичом? — я повернулась к сидевшему на моем месте круглолицему предпринимателю, который с важным видом доставал из нагрудного кармана пиджака сложенный вдвое лист гербовой бумаги. — Федор Кузьмич, поделитесь-ка со мной при всех семнадцати гостях, о чем вы так тепло договариваетесь с моей свекровью и моим мужем?
— А чего ж не поделиться, Ирина Степановна, дело житейское и для вашей семьи крайне выгодное! — добродушно прогудел Федор Кузьмич, разворачивая на скатерти подписанный договор аренды с распиской. — Мне под расширение лесопилки позарез нужен сухой склад для доски и вагонки, вот мы сегодня в семь вечера с Павлом и Альбиной Витальевной и ударили по рукам: они сдают мне ваш кирпичный гостевой флигель и половину яблоневого сада на три года за шестьсот тысяч рублей, а завтра утром рабочие спилят десять старых яблонь у забора, чтобы мои лесовозы прямо во двор заезжали!
У меня внутри все оборвалось от такой беспредельной наглости: те самые десять яблонь сорта антоновка и мельба мы сажали вместе с моим покойным дедушкой двенадцать лет назад, еще за два года до моего знакомства с Павлом. А кирпичный гостевой флигель с панорамными окнами я построила позапрошлым летом на доходы своей стоматологической клиники, чтобы отдыхать там после тяжелых операций!
— Значит, вы решили завтра утром спилить дедушкины яблони и пустить в мой сад дизельные лесовозы с досками, Павел и Альбина Витальевна? — медленно проговорила я, беря со стола расписку Федора Кузьмича и внимательно пробегая глазами строчки. — И судя по этой бумаге, час назад вы уже получили от Федора Кузьмича наличными двести пятьдесят тысяч рублей задатка якобы как полноправные владельцы усадьбы?
— Да, получили двести пятьдесят тысяч, и тебя, приживалка жадная, спрашивать забыли! — с вызовом выкрикнула Альбина Витальевна, стукнув кулаком по подносу с моим убранным прибором. — Мы с Дианочкой на эти деньги сегодня днем уже выкупили горящие путевки в пятизвездочный отель в Анталье на две недели и прикупили обновки, потому что матери и сестре твоего мужа нужен морской воздух, а твои гнилые яблоки в саду только ос разводят!
— Ира, ну правда, зачем нам столько яблонь и пустой флигель, когда маме с Дианой слетать к морю хочется, а мне Федор Кузьмич еще и доски на баню бесплатно даст! — попытался оправдаться побелевший Павел, видя, с каким ледяным спокойствием я фотографирую его подпись под распиской на свой смартфон. — Я твой законный муж, живу в этом доме десять лет и имею полное право распоряжаться хозяйственными постройками!
— Я посмотрю на часы, Альбина Витальевна и Павел: сейчас ровно двадцать часов пять минут, — звонко сказала я в наступившей за столом тишине. — Ровно через двадцать пять минут, в двадцать тридцать, все семнадцать гостей покинут этот дом, вы вернете Федору Кузьмичу все двести пятьдесят тысяч рублей до копейки, а ночевать сегодня ночью вы будете на деревянной лавке в саду за забором.
— Ха-ха, да кто ж меня, мать хозяина дома, в восемь вечера на лавку в сад выставит, уж не ты ли со своим половником?! — залилась визгливым смехом Альбина Витальевна, хотя сосед Федор Кузьмич вдруг настороженно нахмурил густые брови и перестал жевать утку. — Сиди на кухне и помалкивай, пока Паша тебе сумку на выход не собрал!
Вместо того чтобы идти на кухню, я сделала два шага к старинному буфету в углу столовой, открыла ключом верхний ящик и достала зеленую пластиковую папку с оригиналами правоустанавливающих документов на землю и дом, которые вчера готовила для налогового вычета. Я раскрыла папку и положила листы с гербовыми печатями прямо перед носом соседа Федора Кузьмича и его супруги при всех семнадцати гостях.
— Читайте внимательно, Федор Кузьмич, пока вы не пригнали сюда трактор пилить чужие деревья, — спокойно произнесла я, указывая пальцем на графу правообладателя. — Земельный участок площадью двадцать соток, двухэтажный жилой дом и кирпичный флигель принадлежат на праве единоличной собственности мне, Воронцовой Ирине Степановне, на основании договора дарения от моего деда и акта ввода задолго до брака, а гражданин Павел Воронцов и его мать не имеют к этой недвижимости никакого отношения и даже здесь не прописаны!
Федор Кузьмич надел очки в роговой оправе, уткнулся носом в выписку из реестра, сверил кадастровый номер участка со своей распиской и вдруг побагровел так, что воротник рубашки врезался ему в шею. Он медленно поднялся из-за стола во весь свой двухметровый рост, повернулся к вжавшемуся в стул Павлу и с грохотом опустил тяжелый кулак на скатерть.
— Павел, ты зачем меня при всех гостях и моей жене в такую грязь втянул, ты же мне копию какого-то старого плана сунул и сказал, что ты здесь полный хозяин?! — громовым басом прорычал Федор Кузьмич, хватая бледного Павла за воротник рубашки прямо через стол. — А вы, Альбина Витальевна, когда у меня за теплицей двести пятьдесят тысяч по купюрам пересчитывали и невестку приживалкой обзывали, думали, что я вам эти деньги на турецкие пляжи подарю?!
— Ах вы жулики бессовестные, вы что же это удумали — чужую дедовскую землю и чужой флигель мне по липовой бумажке впарить за четверть миллиона?! — взревел на весь дом Федор Кузьмич так, что тетки свекрови за столом испуганно пригнулись. — Ты же мне час назад у забора божился, Пашка, что усадьба на тебя записана, а твоя мамаша деньги в фартук прятала и про хозяйские права сказки пела!
— Федор Кузьмич, сосед, да ты чего кричишь при гостях, мы же по-соседски договорились, Ирка просто характер показывает, завтра она остынет и все подпишет! — затрясся Павел, пятясь со стулом к стене под испепеляющим взглядом предпринимателя. — Деньги-то мы уже в турагентство за путевки в Анталью перевели и куртку Диане купили, у нас на руках только сорок тысяч осталось!
— Я сейчас же звоню своему племяннику, старшему следователю районного отдела, и через десять минут вас всех троих за мошенничество группой лиц в особо наглом виде прямо из-за стола в наручниках увезут! — рявкнул Федор Кузьмич, доставая телефон, пока я параллельно набирала номер поста поселковой охраны, чтобы вывести все семнадцать человек со двора. — Даю вам ровно десять минут: либо мои двести пятьдесят тысяч рублей ложатся передо мной на стол наличными или золотом по весу, либо пеняйте на себя!
Что тут началось за праздничным столом, нужно было видеть своими глазами. Тетки и двоюродные братья мужа, которые пять минут назад хихикали над словом приживалка и накладывали себе добавку моей утки с яблоками, как ошпаренные повыскакивали из-за стола и кинулись в прихожую разбирать свои куртки и калоши, чтобы не попасть под раздачу разъяренного соседа и охраны.
А Альбина Витальевна и золовка Диана под грозным взглядом Федора Кузьмича и его жены принялись с воем и причитаниями выворачивать свои сумки прямо на скатерть. Чтобы набрать недостающие двести десять тысяч рублей и не поехать в камеру, Диане пришлось прямо за столом со слезами отдать жене соседа свою новую кожаную куртку с бирками и снять оба золотых браслета, Альбина Витальевна стянула с пальцев два массивных перстня и сережки, а Павел под расписку отдал Федору Кузьмичу ключи и документы от своего старенького лодочного мотора и прицепа!
— Мама, Паша, вы что натворили, зачем вы у меня новую кожаную куртку и золотые браслеты отобрали и этой тетке отдали?! — рыдала в голос на крыльце золовка Диана, глядя, как Федор Кузьмич с женой уходят к себе за калитку с ее вещами и распиской на лодочный мотор брата. — Вы же мне обещали, что мы завтра утром в Анталью улетим, а теперь я и без отпуска, и без золота, и с пустым кошельком посреди деревни стою!
— Да замолчи ты, Диана, у меня самой Федор и перстни снял, и все отпускные из ридикюля вытряс, а твои четыре родственника уже в свои машины попрыгали и без нас уехали, чтобы места в салоне баулами не занимать! — огрызнулась на дочь растрепанная Альбина Витальевна, пиная ногой узел с куртками сына. — Паша, иди к тетке Клавдии у ворот попросись переночевать, не сидеть же нам на улице до утра!
— Никуда мы к тетке Клавдии не пойдем, мама, она со своим мужем еще десять минут назад со двора уехала и калитку на замок заперла, чтобы с Федором Кузьмичом из-за вас не ссориться! — мрачно буркнул Павел, поднимая с травы две тяжелые дорожные сумки. — И телефон у меня разрядился, а на карте после покупки ваших чемоданов всего сто восемьдесят рублей осталось!
— Это все из-за тебя, гадина подлая, ты специально нас перед соседом подставила, чтобы мы в Турцию к морю не полетели! — захлебываясь слезами ярости, визжала Альбина Витальевна, когда двое сотрудников поселковой охраны уже выносили за ворота дорожные сумки свекрови, чемодан Дианы и два узла с вещами Павла, которые я быстро собрала из прихожей. — Последний рейсовый автобус в город ушел в двадцать двадцать, такси сюда в глушь за три копейки не поедет, а у нас все наличные Федор забрал, где мы теперь среди ночи ночевать будем?!
— А ночевать вы будете на деревянной лавке в общественном яблоневом саду сразу за калиткой поселка, Альбина Витальевна, как я вам ровно двадцать пять минут назад и обещала, — спокойно ответила я, выставляя за железную калитку поднос с термосом и краюхой хлеба. — Там и воздух свежий, почти как в Анталье, и яблони пилить не надо, и приживалка под ногами мешаться не будет.
Когда за последним из семнадцати гостей и притихшим семейством мужа захлопнулся кованый засов калитки, я взглянула на часы на экране телефона: было ровно двадцать часов тридцать минут. С той самой минуты, когда свекровь при семнадцати гостях убрала со стола мой прибор и выкрикнула фразу про приживалку на кухне, прошло ровно двадцать пять минут, и теперь вся троица вместе с баулами устраивалась на ночлег на длинной садовой скамейке под фонарем у поселкового сквера.
Утром на первой шестичасовой электричке продрогшие за ночь на садовой лавке Павел, Альбина Витальевна и Диана уехали в городскую квартиру свекрови, причем за возврат невозвратных путевок в Турцию турагентство удержало с них половину стоимости. Я в понедельник подала заявление на развод и сменила все замки в доме, но уже в среду вечером мне позвонила моя родная тетя Зина, сестра моего отца, которой успела нажаловаться по старой памяти Альбина Витальевна.
— Ирочка, ну мне просто стыдно людям в глаза смотреть, неужели ты правда на десятую годовщину свадьбы выгнала мужа и пожилую свекровь за двадцать пять минут ночевать на холодную лавку в саду?! — с праведным укором запричитала тетя Зина в трубку. — Альбина мне позвонила, голос сорван, говорит, они всю ночь на досках в саду под ветром просидели, потому что у них сосед все деньги до рубля отобрал, ну неужели из-за убранной тарелки и старых дедовых яблонь надо было так жестоко мстить родным людям?!
— Тетя Зина, они сидели ночью на лавке в саду не из-за убранной тарелки, а потому что назвали меня приживалкой в моем же доме и за моей спиной продали чужому мужику под вырубку дедушкин сад и мой флигель, — твердо ответила я тетке, глядя из окна на усыпанные плодами ветви антоновки. — Если бы я молча ушла доедать на кухню, как они велели, завтра утром от нашего сада остались бы одни пни и опилки.
— Ох, Ира, яблони и флигель тебе семью не заменят, слишком ты гордая и беспощадная стала со своей клиникой, как бы одной в этом саду куковать не пришлось! — недовольно вздохнула тетя Зина и бросила трубку.
Я положила телефон на подоконник, вдохнула чистый вечерний воздух, пахнущий спелыми яблоками, и задумалась над словами тетки. Разве защитить дедушкин сад и свой собственный дом от наглых родственников, которые выгоняют хозяйку на кухню как прислугу, — это жестокость, или в сорок семь лет женщина должна молча терпеть любое хамство за собственным столом, лишь бы свекровь и муж были довольны?

